пятница, 31 октября 2014 г.

Первая церковь Рождества Богородицы была деревянной

Храм на фотографиях С.М. Прокудина-Горского
Местом для служб повседневных в Ипатьевском монастыре всегда была церковь Рождества Богородицы – относительно небольшой тёплый храм, стоявший у юго-западного угла Троицкого собора и переходом с ним сообщавшийся. Сейчас его нет. Несомненно, он должен быть восстановлен.

Но как, в каком виде? Дело в том, что в Ипатьевском монастыре было, по крайней мере, четыре Рождественских храма, последовательно сменявших друг друга.

Первый из них относится к тем трудно прослеживаемым временам, когда монастырь, его стены и внутренние постройки были деревянными. Деревянным был и храм Рождества Богородицы. В 1558– 1559 гг. одновременно со строительством первого каменного Троицкого собора рядом с ним был построен каменный, меньший, Рождественский храм. Некоторое представление о его внешнем виде даёт известный рисунок первой половины XVIII в., в весьма условной манере изображающий Ипатьевский монастырь с птичьего полёта, со стороны реки Костромы.

Как и Троицкий собор, Рождественская церковь имела пять луковичных глав, четырёхскатную кровлю и трёхчастные апсиды.

Иными сведениями об этом здании мы не располагаем, ибо его снесли в середине XVIII в. Причины нам неизвестны. Возможно, он стал тесен и набором помещений не соответствовал новым требованиям. Вероятно появление на нём трещин («ветхостей»). Думается, всё же главной причиной стало резкое изменение художественных вкусов в русском обществе той поры, переориентация их на европейские образцы.


Середина XVIII в., а также вторая его половина, совпавшие с царствованием Елизаветы Петровны и Екатерины II, в провинции были ознаменованы появлением нового архитектурного течения – «русского барокко». Консерватизм жизненного уклада внутренних областей России, следование заветам старины обычно приводили к тому, что архитектурные веяния из столицы достигали провинции через 20–30 лет, получая, правда, при этом не лишённую обаяния, а подчас и курьёзности, интерпретацию. Так было и с Костромой.

В 1767 г., в ряду других поволжских городов, она была удостоена посещения императрицы Екатерины. К приезду её, заранее назначенному, Ипатьевский монастырь в духе времени украсился новыми, Екатерининскими воротами, пробитыми в северной монастырской стене и сделанными по образцу Петровских ворот петербургской Петропавловской крепости. Одновременно внутри монастыря, строго по оси новых ворот, был построен храм Рождества Богородицы, зрительно замкнувший пространство между Троицким собором и звонницей. Построен он был на месте снесённого храма XVI в.

Как выглядел этот, третий по счёту, Рождественский храм? Мы располагаем довольно детальными его чертежами из архива Синода, фиксирующими со стояние и вид здания в интервале 30–50 гг. XIX в. Сохранились и натурные рисунки Н. Чернецова 1838 г. с видами Ипатьевского монастыря.

Судя по этим документам, новый Рождественский храм, стилистически перекликавшийся с Екатерининскими воротами, представлял собою каменное двухэтажное здание, вытянутое по оси запад – восток и состоявшее из сводчатого подклета и основного этажа с плоским деревянным перекрытием. В принципе, оно служило как бы продолжением галерей Троицкого собора, хотя непосредственно и не примыкало к нему. «Буферной зоной» была квадратная в плане площадка, ныне составляющая югозападный угол соборной галереи. Первоначально она была открытой, но во 2-й половине XIX в. включена в контур галереи, получив наружные стены с декором, примерно соответствующим древним образцам.

Главным фасадом нового храма был северный. Здесь, в основании главного этажа, проходила терраса на аркаде с широкой парадной лестницей в центре. Предназначенная для крестных ходов, к востоку она входила в упомянутый «выгрыз» соборной галереи и отсюда посредством лестницы с поворотом сообщалась с землёй у прямоугольного алтаря храма. Основной этаж здания с выступающим риза литом- тамбуром по оси главного фасада был обработан пилястрами и имел развитой антаблемент. Высокие арочные окна украшали нарядные наличники с лучковым завершением. Весь строй архитектуры фасада смутно напоминал образ Китайского дворца в Ораниенбауме (хотя о прямой преемственности мы говорить не вправе). Венчала храм двускатная железная кровля и декоративное навершие по главной оси. Оно имело вид глухой ротонды, переходившей в прихотливо очерченный купол и крупную луковичную главу с крестом. К западному торцу Рождественского храма, первоначально открытому, в 1838 г. был добавлен двухэтажный объём трапезной с кухней. Его фасады, выполненные в стиле барокко, органично слились с фасадами Рождественского храма. Нарядный же интерьер, в духе времени, был выполнен в стиле классицизма. Автором этого незаурядного здания, также, к сожалению, не сохранившегося, оказался... «ученик Костромской духовной семинарии Высшего отделения Иван Краснухин». Россия не оскудевала талантами.

Так что же послужило поводом к сносу этого красивого здания? Дело в том, что к исходу 1840-х годов оно стало покрываться трещинами, и причиной этого, как мы предполагаем, было существование между Троицким собором и звонницей подземного источника. Интенсивность его незначительна и колеблется со сменой годовых сезонов. Однако и поныне его незаметное, но постоянное воздействие ощущается на смежных зданиях. Не случайно появление в середине прошлого века мощного контрфорса у южного торца звонницы. Явственно проявляется действие источника на юго-западном углу собора, периодически испытывающем вертикальные колебания.

В середине XIX в. епархиальные и монастырские власти, в силу технических причин, были вынуждены разобрать церковь XVIII в. и строить новую. Однако новый Рождественский храм не стал повторением прежнего. Да иначе и быть не могло. В те годы, отмеченные общей деградацией искусства архитектуры, на щит поднимается тезис «народности» в его казённо-бюрократическом понимании. Пророком нового стиля был знаменитый К. А. Тон, петербургский архитектор, работавший, кстати, в то время в Ипатьевском монастыре. Ему и был заказан проект новой, четвёртой по счёту Рождественской церкви.

Установка на церковь глав (2013 г.)

четверг, 30 октября 2014 г.

Церковь Спаса в Красных рядах


Церковь Спаса в торговых рядах
Располагаясь на оси проезда, начинающегося от портика Присутственных мест, проходящего сквозь каре Красных рядов, продолжающегося затем в кру той лестнице пролома Пряничных рядов и далее – между аркад рядов Рыбных, колокольня создавала ряд эффектных перспектив; лёгкий, идиллический силуэт её, замыкавший перспективу двора Красных рядов с убегающими вдаль тосканскими колоннадами Мелочных рядов, при рассматривании с противоположной стороны преображался, приобретая свой ства истинной величавости. Двигаясь от Волги между аркадами Рыбных рядов, зритель видел её высоко вознесённой над южным фасадом Пряничных рядов; по мере приближения к рядам колокольня постепенно исчезла из поля зрения; затем наступал кульминационный момент восприятия: попав в тёмное пространство пролома Пряничных рядов, он – зритель – поднимался по широкой лестнице, на последних ступенях которой в течение нескольких мгновений мрак сменялся светом, и прямо перед ним представал величественный портик с возносящейся в небо колокольней. Силе впечатления способствовал сильный ракурс, обусловленный низким уровнем горизонта. Поднявшись на верхнюю ступень лестницы, зритель видел сквозь арку проезда глубокий двор Красных рядов, колоннады Мелочных рядов и, совсем вдали, сквозь арку проезда дальнего плана, портик Присутственных мест.
Не менее значительной была роль колокольни в ансамбле центральной площади. Здесь она перекликалась с вертикалью каланчи, и смотрящему на колокольню с запада или севера (со стороны Больших Мучных рядов и каланчи) казалось, что она занимала среднее место между аркадами рядов – Красных и Пряничных, стягивая их в единый ансамбль.
В 30-е гг. XX в., подобно соборному ансамблю, венчавшему холм Костромского кремля, и многим другим, большим и малым церквам – вместе с гражданскими постройками, собственно, и составляющими художественно-исторический центр города, – колокольня церкви Спаса в рядах была сломана, сама церковь обезглавлена и обращена в склад. Ансамбль центра Костромы и силуэт города со стороны Волги были безмерно обеднены.   

Ильинская церковь на Советской улице в Костроме

Ильинская церковь на Русиной ул. (вид от Воскресенской площади). Фото начала XX в.

Ильинская церковь в 30-е годы XX в. лишилась четверика с апсидами, южного двучастного притвора с крыльцом и верхних ярусов колокольни. Сохранились трапезная и нижний ярус колокольни. На трапезной с северной, уличной стороны был удалён аттик 1860 г. с главкой, но оставлен камен ный тамбур 1860 г. с северной стороны колокольни. Следует отметить, что при разборе четверика над стеной, смежной четверику и трапезной, с северной стороны, частично сохранился угол четверика с угловой пилястрой. Место четверика церкви сейчас занимает каменная одноэтажная постройка проходной почтамта; сам почтамт – высокое трёхэтажное здание эпохи конструктивизма – располагается в 22-х метрах от восточной стены трапезной, оставляя, таким образом, место для предполагаемого к восстановлению четверика с апсидами Ильинской церкви. В случае восстановления церкви и соответствующе го сноса нынешней проходной почтамта, эта проходная может быть перенесена к западной части коло кольни, с относом её вглубь участка; в этом случае хозяйственный двор почтамта будет расширен на длину церкви.
В основу предполагаемого проекта реконструк ции Ильинской церкви положен чертёж XIX в. с корректировкой размеров по фотографиям. Полностью на конец XVIII в. реконструируется четверик с пяти главием и апсиды, включая переделанные в XVIII в. окна в южной и северной апсидах. Без изменения оставляется существующая трапезная. Необходимость сохранения форм трапезной 1860 г., когда она была расширена и сомкнулась с колокольней, диктуется требованием сохранения полезной площади и достаточной гармоничностью её уличного фасада. В проекте не восстанавливается аттик над этим фасадом, как претенциозный и чуждый спокойному характеру композиции 1820-х годов. В то же время остав ляется поздний, эклектичный тамбур у колокольни, закрывающий основание её нижнего яруса, но в нынешней ситуации необходимый, ибо отсюда сделан вход в подклет трапезной. Из тех же соображений предлагается сохранить притвор у южной стены колокольни. При реконструкции притвора у южной стены четверика выбран вариант, изображённый на пла

не XIX в., – более ранний, одночастный, с южной стеной, идущей заподлицо с южной стеной трапезной, – как более дешёвый в осуществлении. Его юж ный фасад трактован в соответствии с южным фасадом притвора второго периода, ибо архитектура фа сада раннего притвора неизвестна. В этом есть из вестная натяжка, но этот фасад скромен и не проти воречит общему характеру архитектуры южной стороны здания. В формах классицизма 1820-х годов предлагается восстановить портик у восточного тор ца лестничной клетки – выхода из притвора. Луч ковый фронтон портика принадлежит, несомненно, более позднему строительному периоду и дисгармо ничен облику здания.
Сложнее обстоит дело с реконструкцией инте рьера четверика. План XIX в. фиксирует его в уровне трапезной и нижнего яруса колокольни и схемати чен. По непонятной причине на нём не отображены прямоугольные в плане ниши, достигающие уровня пола и располагающиеся под окнами верхнего света. Между тем, одна из них видна на снимке 1930-х го дов, выполненном в ходе разборки церкви и изображающем северо-восточный угол четверика. Ниша имеет коробовую сводчатую перемычку и смещена по отношению к верхнему окну к западу. Судя по её вершине и положению в стене, здесь, в северной стене, их могло быть только две. Ширина ниши мо жет быть определена из сопоставления её с шириной оконного проёма; таким же образом определяется ширина внутренних откосов окна. Размеры по вертикали и окон и ниш, а также вертикальные от метки между ними можно установить по порядовке большемерного кирпича в кладке видимой на снимке предалтарной стены, а также сопоставляя их с высотой светового проёма. Критерием точности размеров должна служить система мер, последовательно применённая в южной стене четверика. Здесь одна ниша, ибо часть стены занимают внутренние откосы портала.
На чертеже XIX в. нет разреза церкви и, в частности, разреза четверика. Поэтому, при опреде лении типа перекрытия над четвериком, мы вынуждены пользоваться косвенными свидетельствами фотографий фасадов и аналогами конца XVII– XVIII вв. Таким аналогом, в частности, может слу жить костромская церковь Иоанна Златоуста (1751 г.) с перекрытием над четвериком в виде сомкнутого коробового свода, со световой центральной главой и декоративными боковыми главами. Мы не

знаем, переделывался ли свод над четвериком Ильинской церкви в конце XVIII в., в момент её коренной реконструкции, когда появились новые главы и аттик. Но если и нет, то и в конце XVII в., в то время, когда она была построена, этот тип перекрытия был широко распространён. В пользу перекрытия четверика сомкнутым сводом говорит и отсутствие опорных столбов в интерьере. В этих условиях зада чей проектировщика-реставратора становится определение отметок пяты и шелыги свода с тем, чтобы эта конструкция, принимающая вес глав, гармонич но, с соблюдением старой метрологии вписалась в разрез, внешние габариты которого, в свою очередь, определены исходя из плана и фотографий фасадов. По тому же принципу выполнен разрез алтарной части, при этом использована одна из фотографий интерьера, сделанная в период разрушения здания (1930-е годы).




Архиерейский корпус Ипатьевского монастыря

 Костромская земля сохранила немного каменных гражданских построек XVI–XVII вв. Из зданий этого рода, возникших в XVII в., известны:

1) настоятельские и братские кельи Макарьево-Унженского монастыря (сохранились с перестройками XIX в.);
2) настоятельские кельи костромского Богоявленского монастыря и
3) гражданские здания Ипатьев ского монастыря – квасоварня, нижний этаж келий над погребами, так называемые «палаты Романовых», радикально перестроенные в XIX в., нижний этаж братских келий (датируется серединой XVI в.), нижние части корпуса богадельни и Архиерейский корпус.



Подобно многим монастырям, Ипатьевский мо настырь был построен на мысу, ограждённом со всех сторон преградами естественного и искусственного происхождения. Восточную бровку возвышенности мыса занял собор Троицы, а стены монастыря и вытянутые по их периметру жилые и хозяйственные постройки располагались в низине. Это обстоятельство предопределило судьбу их нижних этажей. Они были засыпаны при земляных планировочных работах по выравниванию уровня монастырского двора в первой половине XIX в.

Развиваясь во времени в общем русле русского зодчества, Архиерейский корпус отразил многие его существенные особенности и в нынешнем виде, после реставрации, может служить, в известной мере, энциклопедией исторических стилей. От аскетизма и сурового величия XVI в. к изысканной декоративности XVII-го, от суховатых форм середины XVIII в. к зрелому классицизму пушкинской поры и далее к эклектике 40–50 годов XIX в. – таков диапазон архитектурных образов этого здания.

Нынешний Г-образный в плане Архиерейский корпус, частью слившийся с восточной крепостной стеной, частью вытянутый вдоль северной стены с
разделяющим корпус и стену засеньем, представляет собой конгломерат разновременно возникших построек. Далеко не все они предназначались для настоятеля монастыря, хотя в нынешнем виде настоятельские кельи объединены с казначейскими и экономскими кельями. 

Авраамиево-Городецкий монастырь г. Чухломы.


Авраамиево-Городецкий монастырь г. Чухломы. Никольская церковь (вид с юго-востока). Фото В. Кларка. 1908 г.
Первое доступное нам упоминание о Никольской церкви Авраамиево-Городецкого монастыря относится к 1650 г. и содержится в надписи на одном из двух Евангелий, хранившихся в монастырской ризнице:

«159 (1650) года, сентября в 20 день, положил сию книгу Евангелие напрестолное вкладчик Тарх, Никифоров сын, уставщик, в дом Пречистые Богородицы Покрову и Чудотворцу Аврамию, в Городецкой монастырь, и положил на престол Николе Чудотворцу в новую церковь, что на святых воротах, в каменную церковь, при келаре старце Аврамие Пименове».

Никольская церковь на Святых воротах представляет собой двухэтажное кирпичное здание, стоя щее вдоль западного склона монастырского холма; имеет внизу два разновеликих арочных проезда и примыкающую к ним с юга келью; наверху – собственно помещение церкви, перекрытое сомкнутым сводом с распалубками (северная часть её со скошенными по углам стенами занималась алтарями), и небольшая трапезная под цилиндрическим сводом с распалубками, отделённая от неё стеной с тремя арочными дверями; трапезная располагается с юга от церкви, над кельей нижнего этажа, и имеет наружу, на восток, внутрь двора, хорошо сохранившийся арочный дверной проём со следами закладной ко робки. Междуэтажное перекрытие над трапезной с самого начала было плоским деревянным.

Церковь и трапезная были холодными; отапливалась лишь нижняя келья. Выложенный в коренной внутренней стене дымоход вместе с его устьем, в виде арочной ниши, хорошо сохранился. Вторая печь, поздняя, была устроена в юго-восточном углу трапезной на двух диагональных железных связях, пропущенных в толще междуэтажного перекрытия; дымоход к ней прорублен в восточной стене трапезной.

Леонид Васильев. Об архитектурном наследии Костромского края

вторник, 28 октября 2014 г.

Староторжский Николаевский женский монастырь в Галиче

Николаевский Староторжский монастырь г. Галича. Фото начала XX в.
Вот как пишется о местоположении и времени основания монастыря в одной из работ, изданных в начале XX в.: «Староторжский Николаевский женский монастырь расположен на северо-восточной окраине города Галича, вблизи так называемого “Городища” – участка городской земли, некогда занятого старым городом, земляные валы которого сохраняются до настоящего времени. “Староторжским” монастырь называется по своему местоположению, так как в старину здесь был торг, т.е. торговая площадь. Без сомнения, это было в то время, когда центром Галича было упоминаемое выше “Городище” с возвышающейся над этой местностью горой “Столбище” и Княжеским на этой горе дворцом. После сожжения древнего Галича (около половины XV в.) дворец, крепость и собор были перенесены на новое место. Вместе с этим перемещением главной части города переместился и торг, ближе к центру нового города, а старый торг стал уже окраиной города. Ею и воспользовался основатель монастыря для устроения на ней монастырских зданий.

Леонид Васильев. Об архитектурном наследии Костромского края

Богоявленский монастырь в Костроме

Главное здание комплекса – Богоявленский собор – стал кафедральным собором Костромы.
Это наиболее древний из сохранившихся храмов монастыря. Построенный в 1559–65 годах, первоначально он представлял собою пятиглавый, с по закомарным покрытием четверик с подклетом, трёхсторонним открытым гульбищем и трёхчастной алтарной апсидой. Гульбища вскоре были надстроены открытыми арочными галереями. В середине XVIII века были растёсаны окна четверика. В 1672 году интерьер собора расписан фресками, как предполагают, артелью костромских монументалистов во главе с Гурием Никитиным и Силой Савиным. Но и они не сохранились. Не раз меняли форму маковицы собора. В середине XVIII века они получают грушевидное очертание, затем возвращаются к традиционной луковичной форме.
Дальнейшая история монастыря во многом остаётся неясной. Рисунки братьев Чернецовых, выполненные ими в 1838 году в Костроме, и панорама, зарисованная с вершины Каланчи накануне 1847 года, изображают величественный храмовый комплекс, окружённый стенами и башнями. Помимо Богоявленского собора, нам известного, мы видим высокую башнеобразную звонницу с пофронтонным завершением и одной главой, стоявшую у его юго-западного угла, и трёхъярусную церковь с двумя главами, к востоку от западной проездной башни, уже надстроенной и обращённой в колокольню. Время постройки и звонницы и церкви неопределённо, произошло это, скорее всего, в пределах XVII века.
В 1752 году в южной части монастырского двора, на границе монастырского кладбища, поднялась величественная Никольская церковь, яркий памятник эпохи русского барокко. Её стройный силуэт, с усыпанным звёздами тёмно-голубым куполом и золотой маковкой, эффектно замыкал перспективу Богоявленской улицы при взгляде от центра города. К концу XVIII века сложился выразительный архитектурный ансамбль, ставший, наряду с Кремлём, одной из доминант Костромы.
Удачным дополнением монастырского комплекса была Смоленская часовня, построенная в 1825 году на его юго-западном углу, на основе угловой квадратной башни. Её компактный двухапсидный объём с пологим куполом и главкой, в традициях той эпохи, имел двухъярусный ордерный декор с тосканскими колоннами. Справа от неё, на южной монастырской стене, была устроена изящная звонничка. Они хорошо просматривались с Сусанинской площади.
В этот же период были сделаны заново угловые северо-западная, северо-восточная и юго-восточная башни и вся западная сторона монастырской ограды. К югу от колокольни, между нею и вновь построенным двухэтажным корпусом, были устроены новые ворота. К северу от Смоленской часовни, вдоль линии ограды, протянулись двухэтажные Больничные кельи.

Леонид Васильев

понедельник, 27 октября 2014 г.

Строительство кафедрального губернского собора в Костроме


Степану Воротилову, подрядчику из посада Большие Соли Костромского уезда Костромской губернии, выпала честь стать строителем кафедрального губернского собора. Судя по определённо приписываемым ему работам – Пряничному двору в Костроме (ныне Красные ряды) и Большим Мучным рядам, – это мастер раннего классицизма. И пусть в основе проекта этих зданий лежит проект Карла Клера, губернского архитектора из Владимира, – трактовка зданий, постановка над Красными рядами колокольни церкви Спаса (вызвавшая протест Клера) вполне самобытны и рисуют Воротилова как яркого архитектора-градостроителя. Но это его поздние со здания. Если же обратиться к более раннему по времени проекту кафедрального Богоявленского собора, с его необычайной композицией, далеко превосходящей всё создаваемое окрест в это время, то невольно задашься вопросом: как в голове, пусть в высшей степени одарённого, но провинциала мог возникнуть столь вдохновенно-прекрасный образ? Ведь ничего подобного вокруг он не мог видеть.

Ответ на это даёт первый вариант проекта Новодевичьего Смольного монастыря в Петербурге, выполненный Ф.-Б. Растрелли в 1747–1748 гг., в 1749 г. отвергнутый императрицей и хранящийся в библио теке музея «Альбертина» в Вене (проект был обнаружен петербургским искусствоведом Ю. М. Даниловым) . В нём ключ к разгадке прообраза костромского кремлёвского собора. Совершенно очевидно, что блистательный проект Растрелли произвёл неизгла димое впечатление на Степана Воротилова, увидев шего его – где? Скорее всего, в Петербурге, ибо си стемы высочайше апробированных проектов, рассылаемых в виде гравированных альбомов по губернским городам России, в те годы ещё не было. За ис ключением некоторых деталей – более развитого по горизонтали нижнего яруса, разорванных лучковых фронтонов и пр., – сходство с воротиловским проектом здесь полное.

И именно в столичном проекте, выполненном ведущим мастером барокко, мы видим то сужающееся кверху завершение, с люкарной и шпилем, что применено Воротиловым и которое он повторил и в других храмах – в колокольнях церкви Петра и Павла и церкви Иоанна Предтечи в Костроме, в церкви села Левашова. Этот тип колокольни, очевидно, произвёл столь сильное впечатление на современников, что был повторен в Рыбинске в СпасоПреображенском соборе и в церкви села Яковлевского под Костромой.


суббота, 25 октября 2014 г.

Костромской край: О ПАМЯТНИКЕ ИВАНУ СУСАНИНУ

Письмо в редакцию

Несколько лет назад общественности г. Костромы был представлен проект памятника Сусанину, должного заменить прежний, стоявший с 1854 года в центре Сусанинской площади (ныне площадь Революции).
Новый памятник Сусанину запроектирован по оси так называемого детского парка перед спуском на Молочную гору. Сусанин представлен в виде бородатого крестьянина, в нагольном тулупе, с посохом в левой руке, стоящего на высоком цилиндрическом пьедестале, с лицом, обращённым в сторону Волги. Высота пьедестала семь метров, высота фигуры пять метров, общая высота монумента 12 метров.
В начале сентября в Ипатьевском монастыре был собран макет нового памятника в натуральную величину. К сожалению, об этом мало кто знал, макет вскоре был разобран. Его почти никто не видел, и основное назначение его – дать возможность воочию убедиться в достоинствах и недостатках будущего сооружения – по существу не было выполнено.
Мы, группа архитекторов и художников, ознакомившись с проектом и увидев в натуре его макет, считаем нужным сказать следующее. Предлагаемый проект памятника Сусанину в его теперешнем виде, на наш вз гляд, грешит настолько крупными недостатками, что неизбежно возникает вопрос: достоин ли он места, ему предназначенного?
Рассмотрим эти недостатки. Они коренятся в самом принципе проектирования. Помнится, когда в 1959 году мы собрались для знакомства с проектом, выяснилось следующее: был готов проект памятника (с заранее определёнными силуэтом и размерами), в выборе же места для него ясности не было: одни предлагали поставить его на месте старого памятника, другие предпочитали место над скатом Молочной горы. В ре зультате продолжительных дебатов возобладало мнение последних... Но городской монумент – не шахматная фигура, и нельзя произвольно менять его место, не меняя его самого. Уместным считаем напомнить, что лучшие монументы или здания, играющие роль архитектурно-художественной доминанты, во всём определялись уже существующим (в некоторых случаях одновременно создаваемым) окружением. Лишь при таком логическом ходе – от общего к частному – возможно художественное единство, гармония всех частей ансамбля. Мы же должны с величайшей бережностью охранять наш чудесный центр.
Пренебрежение этим правилом в полную меру сказалось в облике памятника – он не масштабен застрой ке площади, не масштабен мягкой пластике невысоких стелющихся аркад торговых рядов (непомерно увеличенная общая высота, нарочитая грубость силуэта, подавляющая тяжесть цилиндрического пьедестала).
Также сомнительна в высшей степени идея – де лать доминантой скульптуру. Прописной истиной градостроителя во все времена была следующая: чтобы скульптура органично вошла в архитектурный ансамбль, она должна либо проецироваться на окружающие здания (статуя Давида у стен палаццо Веккио во Флоренции, конная статуя Марка Аврелия на Капитолийской площади Рима, у нас – памятник А. Н. Островскому у Малого театра в Москве), либо завершать своим силуэтом силуэт окружающих зданий. Во всех случаях скульптура должна подчиняться архитектурному окружению. Таково требование архитектурной, художественной грамотности.
И ещё одно. По замыслу авторов памятника, фигу ра Сусанина должна встречать подъезжающих к Костроме на пароходе, являться как бы эмблемой города. Но, позволено будет спросить, можно ли рассмотреть что-либо, пусть самую крупную скульптуру наверху Молочной горы (где должен встать Сусанин) с Волги? Она неизбежно затеряется в хаосе прибрежной застройки.
Все мы любим Кострому, гордимся неувядающей красотой её ансамблей, нам не безразлично их будущее. Мы призываем ещё раз критически оценить предлагаемый нам памятник Сусанину. Прежде чем дать ему путёвку в жизнь, надо ещё раз собрать его макет, собрать в том месте, где встанет памятник, вверху Молочной горы. Пусть костромичи взглянут на него и выскажут своё суждение. Памятник народному герою должен стать народным делом.
Из центра города можно наблюдать Каменную спину Сусанина


К. ТОРОП, архитектор, член Союза архитекторов СССР;
Л. ВАСИЛЬЕВ, архитектор;
А. МАЛАФЕЕВ, художник;
М. МАЛАХОВА, художник-этнограф

Вид на памятник со стороны Молочной горы
Вид в сторону монумента от Московской заставы
Материал любезно предоставил Евгений Шиховцев (Кострома)

вторник, 21 октября 2014 г.

Макариево-Унженский женский монастырь

 КОСТРОМСКАЯ ОБЛАСТЬ

 ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ ПО ПОВОДУ ВОССТАНОВИТЕЛЬНО-РЕСТАВРАЦИОННЫХ РАБОТ

Основанный в 1439 году, поначалу деревянный, Макариево-Унженский монастырь располагается на вершине плато, клином выступающего параллельно реке Унже и с северной стороны ограниченного глу боким оврагом. Со второй половины XVII века, окружённый деревянными стенами, он получает каменные строения – главный, Троицкий собор, церковь Благовещения с трапезной и колокольней, церковь преподобного Макария, надвратную Николь скую церковь и протяжённый двухэтажный корпус Настоятельских и Братских келий, занявших север ную часть монастырского двора. Последней в их ряду была Успенская церковь с примкнувшей с запа да двухэтажной Больничной палатой. Она была построена в начале XVIII века.

Во второй половине XVIII века монастырь был обнесён высотою в 4,5 м кирпичными стенами с четырьмя гранёными, увенчанными шатрами башня ми, две из которых размещались по углам парадной, восточной стороны, остальные размещались вдоль линии, обращённой в сторону Унжи. В восточной сте не устраиваются арочные ворота с луковичной глав кой наверху. Стены и башни имели бутовые фунда менты.

Леонид Васильев

Материал любезно предоставил Евгений Шиховцев (Кострома)

среда, 15 октября 2014 г.

Свет предназначенья Памяти Бориса Михайловича Козлова (1938—2000)

…Да здравствует, кто сможет разгадать
не жизни цель, а свет предназначенья!
Б. Окуджава
Ю.В. Лебедев

Борис Михайлович Козлов

Б. М. Козлов
Б. М. Козлов
Ещё вчера его мягкий голос звучал в студенческой аудитории, его добрая с лёгкой лукавинкой улыбка согревала нас, его глаза светились любовью и милосердием. Вся жизнь его была трудным поприщем учителя — и по происхождению, и по призванию.
Борис Михайлович Козлов родился 11 июня 1938 года в г. Чухломе, в семье сельских учителей. Его детство прошло в деревне Ивановское Чухломского района, где работали в начальной школе родители. По окончании семилетки Б.М. Козлов поступил в Солигаличский педагогический техникум, который окончил с отличием в 1956 году и стал учителем начальных классов и заведующим Агутинской начальной школы Чухломского района.
В 1957 году он поступил на историко-филологический факультет Костромского государственного педагогического института им. Н.А. Некрасова. Годы учёбы в институте совпали с бурным и переломным периодом в жизни нашей страны, оказавшим сильное влияние на молодёжь того времени, на поколение будущих «шестидесятников». Становление филологических интересов Б.М. Козлова определили талантливые педагоги и учёные — Н.Н. Скатов, В.Я. Бахмутский, М.Ф. Пьяных, М.Л. Нольман. Студенческая жизнь била тогда ключом, и Б.М. Козлов оказался в её эпицентре.
Художественно одарённый, признанный на курсе поэт, он стал душою только что основанной на факультете стенгазеты «Молодость», многометровые выпуски которой заполняли стены учебного корпуса на улице Пятницкой. Всё художественное оформление газеты Б.М. Козлов брал на себя. Здесь же появлялись его стихи и заметки на разные темы. Газета будоражила не только студентов и преподавателей факультета: её читал и обсуждал весь институт. Очередной выпуск «Молодости» всякий раз являлся событием в жизни студенческого и преподавательского коллектива, предметом разговоров и дискуссий, а то и вызовов в ректорат, «на ковёр», за допущенные в нём студенческие вольности.
Осенние и летние месяцы проходили тогда в колхозах на сенокосе или на уборке урожая. Этот труд сочетался с весёлым студенческим отдыхом. Б.М. Козлов был лучшим гармонистом на курсе и всеобщим любимцем. Здесь он нашёл себе верную подругу, Людмилу Фёдоровну Волоцкую, с которой счастливо прожил всю жизнь.
Л. Ф. и Б. М. Козловы
Людмила Фёдоровна и Борис Михайлович Козловы. Середина 1960-х гг.
В 1962 году Б.М. Козлов с отличием окончил историко-филологический факультет и был направлен преподавать русский язык и литературу в Кишинскую восьмилетнюю школу Сусанинского района. Но поработать в школе ему не пришлось. В сентябре его взяли в армию, во флот.
Окончив службу в 1965 году, он приехал в Буй, в среднюю железнодорожную школу № 13. Б.М. Козлов успешно трудился в этой школе, заслужив авторитет в педагогическом коллективе и преданную любовь учащихся. Но интерес к филологической науке не покидал его: в «свободное время» — в бессонные ночи — молодой учитель упорно готовился в аспирантуру.
В 1968 году, выдержав большой конкурс, Б.М. Козлов был принят в аспирантуру при кафедре русской литературы Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена. Здесь он прошёл отличную научную школу под руководством профессора А.И. Груздева и успешно защитил кандидатскую диссертацию по раннему творчеству А.И. Куприна.
В 1971 году Б. М. Козлов вернулся в родной институт. С тех пор и до последнего, рокового дня он читал один из ведущих курсов истории русской литературы XX века, вёл спецсеминар по современной прозе, руководил педагогической практикой. Он любил студентов бескорыстной, самоотверженной любовью, которая не требует взаимности, но облако студенческих симпатий неизменно сопровождало его жизненный путь.
Б.М. Козлов был воплощённым идеалом русского интеллигента — не только интеллектуалом, но и праведником. Чуткая совестливость, столь редкая в наше грубое время, врождённая деликатность в проявлении мыслей и чувств, верность в любви и дружбе, ответственное отношение к родному слову покоряли всех, кто был рядом с ним.
В.В. Тихомиров, Ю.В. Лебедев, Б. М. Козлов
Встреча друзей. В.В. Тихомиров, Ю.В. Лебедев, Б. М. Козлов. 1980-е гг.
Трудолюбивый, преданный своему делу учёный, Б.М. Козлов — автор многих историко-литературных трудов. В последнее время он работал над книгой о литературной жизни Костромского края, которую успел завершить, но не смог опубликовать.
Он ушёл от нас 15 октября 2000 года, его путь устремился туда, где нет «воздыхания и печали». Светлый образ подвижника-педагога, труженика науки, доброго человека останется в сердцах его друзей-товарищей, студентов, коллег по Университету. Он сохранится в благодарной памяти нескольких поколений его учеников — учителей русской словесности.
Н. Лобкова

«А всё-таки жаль…»

С Борисом Михайловичем Козловым мы были коллегами и появились на кафедре литературы Костромского пединститута одновременно — в 1971 году. Жили мы тоже рядом — на четвёртом этаже общежития по проспекту Текстильщиков, 14. Через общежитие в разные годы прошли почти все преподаватели кафедры. Жизнь под одной крышей, особенно в молодости, очень сближает, и, несмотря на общежитский убогий быт, на неизбежные проблемы в судьбе каждого, нас объединяла замечательная атмосфера дружества. Потребность в общении, профессиональные интересы, любовь к филологии, к искусству стали основой нашей близости. Мы были молоды и счастливы; параллельно официальному существовал наш особый, «тёплый» мир, который позволял каждой личности проявиться в своём неповторимом качестве. В эту общежитскую семью входили не только литераторы. Любимый собеседник Бориса Михайловича — историк Валентин Мирошниченко, мудрый комментатор загадок прошлых лет и современности. Радовала нас своим вниманием, участием Рая Сорокина — с кафедры французского языка. Часто навещала наши «нумера» Галина Нечаева, преподаватель философии, человек широких интересов и познаний в поэзии, музыке. Этот ряд имён можно продолжить, вспоминая обитателей общежития — в разной степени близких друг к другу; среди них — музыканты, художники, математики, педагоги, физики… Мы шутили, что можем создать своё правительство, так как все жизненно важные сферы бытия (включая медицину, спорт и даже КГБ) были представлены на двух этажах проспекта Текстильщиков, 14.
Центром и душой нашего сообщества были Козловы — Борис Михайлович и Людмила Фёдоровна. Помню ночное купание в Волге в «пожарное» лето 1972 года — прямо под стенами института; лыжные прогулки в зимние воскресные дни в Караваевский лес (в рюкзаке Б.М. — термос с горячим чаем); шутливый маскарад на старый Новый год, главной звездой которого была маленькая Наташа, а местом действия — «салон», просторная умывалка при закрытом туалете (по случаю затянувшегося ремонта); невозможно забыть крохотную кухонку Козловых, где по вечерам Людмила Фёдоровна подкармливала не очень сытых соседей, — самая скромная обстановка преображалась волшебной энергией дружелюбия.
В весёлые события превращались дни демонстраций — 1 мая и 7 ноября. Колонны проходили мимо общежития, и нужно было только успеть «вынырнуть» из институтской колонны: в комнате гостеприимных Козловых уже был накрыт стол, из окна наблюдала, поджидая нас, Людмила Фёдоровна. И начинался праздник, звучала гитара — Булат Окуджава остался в нашей памяти с голоса Бориса Михайловича. «Дежурный по апрелю», «Полночный троллейбус», «Виноградную косточку в тёплую землю зарою…», «Шарманка-шарлатанка…», «Девочка плачет, шарик улетел…», «Песенка о бумажном солдатике», «Во дворе, где каждый вечер всё играла радиола…», «Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет…», «По Смоленской дороге», «Песенка об Арбате», «Из окон корочкой несёт поджаристой…», «За что ж вы Ваньку-то Морозова?..», — это были песни о нас и для нас. Но не только гитарадополняет образ Б.М. На одном из «последних звонков» филологического факультета кафедра литературы почти в полном составе под гармошку Бориса Михайловича исполнила — к восторгу студентов — «Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам… К сожаленью день рожденья только раз в году!». И ещё в одной роли прославился Б.М. — он сыграл Фамусова в спектакле «Горе от ума» студенческого литературного театра филфака.
Конечно, главным содержанием жизни была наша работа: мы учили и учились сами, ездили со студентами «на картошку», готовили литературные вечера. Б.М. много сил и времени посвящал выпускам факультетской стенгазеты, которая — как и в его студенческие годы — называлась «Молодость». Б.М. любил студентов и со всей душой помогал организовать и отредактировать материал, выстроить композицию газеты. Радовали глаз заголовки заметок и красивые росчерки — рука Б.М. узнавалась сразу.
* * *
Результатом серьёзного научного исследования Бориса Михайловича стала книга его статей «Вёрсты, дали…», изданная, к сожалению, посмертно. Многие годы Б.М. Козлов тщательно изучал местную периодику 1920-30-40-х годов, перечитывая страницу за страницей костромские газеты и журналы, учитывая каждый стихотворный или прозаический текст. Он был убеждён: представление о литературном процессе России не может быть полным без знания литературы родного края. В этой деятельности поражает не только редкостное трудолюбие Б.М., но и удивительная сила души: не легко вместе со своими героями проходить через голод и красный террор послереволюционных лет, массовые репрессии 1930-х годов, героические и трагические события Великой Отечественной войны. Вместе с тем, региональный «домашний» материал позволил дать историю крупным планом, в конкретных судьбах и фактах.
* * *
Борис Михайлович, страстный книжник, был постоянным посетителем Дома книги. Однажды Б.М. стал организатором нескольких «налётов» на книжную базу, — конечно, с разрешения «хозяев» и даже по их просьбе «почистить» накопившиеся завалы. Участники «операции» — все желающие сотрудники кафедры — с удовольствием раскапывали пыльную гору книжек разного достоинства, «выуживая» из неё что-то интересное для себя.
В 1970-е годы приобрести сборники знаменитых поэтов столетия было почти невозможно, поэтому Б.М., прекрасный знаток и великий почитатель поэзии XX века, переписывал полностью издания в большой серии «Библиотеки поэта», сопровождая тексты сведениями из примечаний. Эти многомесячные занятия, безусловно, дарили ему духовную радость — каждая поэтическая строка проходила через сердце и сознание Бориса Михайловича.
Стих к Блоку
Его рукописные книги стихов Пастернака, Цветаевой, Мандельштама, любовно выполненные красивейшим почерком, — передают и красоту личности Б.М., нашего «князя Мышкина», как мы называли его. Борис Михайлович Козлов, человек исключительной доброты, сердечной чуткости, интеллигентности, бескорыстия, — при поразительной скромности, — остаётся для нас живым подтверждением высоких возможностей любви.
* * *
При мысли о Б.М. возникает иллюзия его присутствия: кажется, вновь звучит его гитара и тихий голос: «Былое нельзя воротить, и печалиться не о чем. У каждой эпохи свои подрастают леса… А всё-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем поужинать в “Яр” заскочить хоть на четверть часа…».

Штрихи к портрету

Б. М. Козлов. Рисунок А. Власова
Б.М. Козлов. Рисунок А. Власова
1999 г.
С Борисом Михайловичем Козловым я познакомился на пятом курсе университета, когда настала горячая преддипломная пора. «Честно говоря, вы мне свалились как снег на голову», — признался тогда Борис Михайлович. Забот ему, действительно, хватало и без меня, студента «ДЦП-шника». Но за научное руководство моей выпускной работой он взялся со всей ответственностью, как и за всё, что ему приходилось делать. Во время бесед умело, неожиданными вопросами, чуть ироничными или одобрительными репликами, направлял мысль в нужное русло, радовался каждому проявлению самостоятельности. Прочитывая написанное, не правил, а только отмечал наиболее важные моменты или указывал на недочёты. (У меня до сих пор хранится черновик диплома с его пометами на полях: «NB», «!», «?»…)
Бориса Михайловича отличали скромность, обаяние, своеобразный, очень естественный артистизм, мягкий юмор, умение слушать и слышать собеседника. И — необыкновенная эрудиция. Казалось, не было такой книги, которую он бы не читал (или, по крайней мере, не имел о ней никакой информации). Не было такой статьи в журнале, которую он не «зафиксировал» бы в специальном блокноте своим чётким каллиграфическим почерком. Что скрывается за этой профессиональной скрупулёзностью, я узнал позднее. Однажды Борис Михайлович принёс мне рукописный «свод» всех сборников Пастернака. Точно так же, буквально по крупицам, он собрал, собственноручно переписал и переплёл стихи Цветаевой и Мандельштама. Эти книги — не просто документ эпохи полузапретов и умолчаний. Прежде всего это свидетельство искренней, трепетной любви к поэтическому слову.
Впечатления от первых встреч воплотились в карандашном наброске, который я сразу же показал ему. В портрете были выражены сосредоточенность и самоуглублённость. Сам он поначалу отнёсся к портрету несколько настороженно. Долго всматривался. Но в конце концов сказал: «Наверно, я такой и есть. Ничего не меняйте». Я показывал ему рисунок на разных стадиях работы, и с каждым разом он замечал в нём всё больше «своего».
Без преувеличения могу сказать, что каждая встреча с Борисом Михайловичем, каждая беседа с ним — о литературе, о жизни — была подарком судьбы.
Юрий Владимирович Лебедев назвал его «воплощённым идеалом русского интеллигента — не только интеллектуалом, но и праведником». С этим, я уверен, согласится каждый, кто знал Бориса Михайловича.
Фотографии из архивов Л.Ф. Козловой и Н.Б. Козловой-Колобовой

Архив блога