суббота, 28 февраля 2015 г.

Памятник Ленину в костромском парке

В юбилейные даты пресса вспоминает об открытии памятника Ленину в 1928 году, о приветствиях, присланных тогда Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой. О приветствии Сталина

К началу 80-х годов бетонное лицо Ленина покрыли глубокие трещины. Фото 1981 года

Последним массовым чествованием памятника Ленину стало 22 апреля 1970 года, когда весь Советский Союз отмечал столетие со дня рождения вождя революции. Весь этот день у памятника стоял почётный караул, в котором каждые полчаса, символизируя связь поколений, сменяли друг друга ветераны, ударники труда, комсомольцы и пионеры. В полдень началось возложение венков к подножию памятника. В течение нескольких часов тянулись к нему делегации трудовых коллективов: «Быстро заполняются людьми аллеи парка. По ним к памятнику Ильичу идут бесконечным потоком празднично оформленные колонны (…). Рабочие несут цветы и портреты вождя, лозунги, транспаранты, рассказывающие о трудовых успехах своих коллективов», – писала «Северная правда»199.
Однако эти почести, по сути, были последними. Система уже прошла свой пик и катилась к закату. На продолжавшуюся несколько лет пропагандистскую шумиху вокруг приближающегося юбилея народ, как мы помним, реагировал огромным количеством анекдотов о Ленине.
О закате системы говорил и запрет на упоминания о том, что фигура Ленина в парке стоит на романовском постаменте. Если в 20 – 30-е годы пропаганда и не думала скрывать того, на чьём постаменте стоит фигура Ильича, и даже всячески обыгрывала это, то в последующие десятилетия об этом вспоминали всё реже и реже. В 70-е и 80-е годы на подобные упоминания был наложен запрет. В 20-е годы в памятнике вождю революции на царском постаменте видели – и справедливо видели – один из символов победы нового мира над старым. По мере того, как система всё больше и больше дряхлела, руководители инстинктивно стали чувствовать в самой информации об этом факте нечто глубоко антисоветское.
Подобная история произошла и с домом Н. Н. Ипатьева в Свердловске (бывшем Екатеринбурге), в подвале которого в 1918 году расстреляли царскую семью. В 20 – 30-е годы фактом расстрела даже своеобразно гордились, а площадь перед домом получила название «площадь Народной мести»200. В послевоенные десятилетия на трагедию, произошедшую в этом доме, была опущена плотная завеса тайны. Однако самим фактом своего существования дом Ипатьева продолжал напоминать об одном из преступлений режима. В конце концов, как мы знаем, Политбюро ЦК КПСС приняло решение о сносе дома, и в 1977 году его снесли.

В начале 80-х годов железобетонную фигуру вождя революции в костромском парке, окончательно утратившую к этому времени «товарный вид», было решено заменить металлическим вариантом.

В мае 1981 года памятник окружили строительные леса. Работу выполняли работники московской научно-реставрационной производственной мастерской «Росреставрация» Министерства культуры СССР во главе с П. Ф. Козиным. Новую скульптуру, которая являлась почти точной копией прежней, изготовили в Москве и в разобранном виде привезли в Кострому. В конце второй декады апреля 1982 года строительные леса сняли, и взорам людей предстал новый вариант памятника, выполненный в металле201. Он был тёмного, почти чёрного цвета.
22 апреля 1982 года, в день 112-й годовщины со дня рождения В. И. Ленина, к подножию обновлённого памятника руководство области и города во главе с первым секретарём обкома КПСС Ю. Н. Баландиным возложило живые цветы. Затем к памятнику с цветами и венками потянулись многочисленные делегации трудовых коллективов Костромы: «Звучат над Волгой марши советских композиторов и революционные песни в исполнении духового оркестра. Медленно двигаются к памятнику рабочие, инженеры, педагоги, студенты, ветераны производства и молодёжь»202.
Чуть позже в нишах постамента, где, по проекту А. И. Адамсона, должны были находиться барельефные изображения Полтавской и Бородинской битв, осады Севастополя, освобождения крестьян и др., появились бронзовые барельефы с изображением событий Великого Октября.
В 1986 году, через 4 дня после того, как в стране дежурно отметили 116-ю годовщину рождения Ленина, рано утром 26 апреля на Чернобыльской АЭС имени В. И. Ленина произошёл взрыв на четвёртом энергоблоке, сделавший название «Чернобыль» известным всему миру. Советская система стремительно шла к своему концу – к сожалению, вместе с Советским Союзом…
После 1991 года памятник Ленину в парке стоит фактически заброшенный. Когда коммунисты утратили возможность приводить сюда в торжественные дни людей целыми трудовыми коллективами, оказалось, что помянуть Ильича почти что и некому. Лишь 22 апреля небольшие группы тех, кто остался верен религии ленинизма-сталинизма (в основном, люди очень преклонного возраста), возлагают к подножию памятника цветы и повторяют слова о неизбежной победе идей вождя Великого Октября. В сентябре 1998 года с постамента были украдены два первые барельефа (похитителей явно прельстила бронза)203, а вскоре их на постаменте не осталось ни одного. В советское время, конечно, никому и в голову не пришло бы посягать на памятник Ленину. А если бы такой безумец и нашёлся, то на его поимку бросили бы все силы КГБ и МВД, преступник был бы пойман и очень хорошо узнал, что это такое – суровая кара советского закона.
Время уносит всё. Как-то незаметно с названия парка в бывшем Костромском кремле отпало имя В. И. Ленина, теперь это – Центральный парк. В 1992 году льнокомбинату имени В. И. Ленина было возвращено его историческое название – Большая Костромская Льняная мануфактура.
Однако кое-что время и возвращает. Кострома вернула себе несколько исторических названий – Сусанинская площадь, улица Нижняя Дебря, Ипатьевская слобода. Восстал из руин ряд старых костромских храмов. 21 июня 2007 года на Сусанинской площади состоялась торжественная церемония закладки снесённого в 1918 году памятника Ивану Сусанину и царю Михаилу Фёдоровичу Романову. Думается, что рано или поздно дело дойдёт и до восстановления разрушенного в 1934 года соборного ансамбля в бывшем Костромском кремле.
Давно раздаются голоса и о необходимости восстановления, т. е. достройки, согласно проекту А. И. Адамсона, и монумента в честь 300-летия Дома Романовых. Нравится нам это или нет, но Кострома – колыбель династии Романовых. Именно поэтому монумент в честь её 300-летия заложили не в Москве или Петербурге, а именно в нашем городе. В конце концов, и товарищ Сталин стал депутатом Костромского городского Совета только из-за того, что Кострома – колыбель Дома Романовых.
Мы не сомневаемся, что и недостроенный из-за революции монумент в бывшем Костромском Кремле, рано или поздно будет достроен, и фигуры Минина, Пожарского, Ивана Сусанина, Михаила Фёдоровича Романова, Петра I, Екатерины II, Александра II и другие всё-таки встанут на предназначенные им места.
В связи со своим общероссийским значением, возрождение монумента, как и в 10-е годы XX века его строительство, должно проходить под патронатом главы государства – то есть Президента Российской Федерации.
Здесь неизбежно встанет вопрос о том, что делать со статуей вождя революции. Не будем уподобляться большевикам и сбрасывать её с предназначенного не ей места. Думается, что самым верным было бы снять фигуру Ленина и установить её на невысоком постаменте где-то в пределах видимости от Романовского монумента (например, у задней стены Табачных рядов). Показывая туристам и гостям Костромы возрождённый монумент в честь 300-летия Дома Романовых, можно было бы говорить: « А раньше наверху памятника стоял вон тот товарищ с протянутой рукой».
Конечно, история о том, как в последние дни своей жизни Сталин стал депутатом Костромского горсовета, в его биографии имеет более чем скромное значение. Однако она добавляет новый штрих в портрет этого человека, новый штрих в историю Костромы и Костромского края. Она говорит о силе жизни, о неистребимости культурной традиции. Как бы ни низвергала всё и вся революция, как бы ни бушевали варварство и нигилизм, но рано или поздно начинается отрезвление, и глава советского государства с поклоном идёт к колыбели прежней царской династии.
Воистину:
Художник-варвар кистью сонной
Картину гения чернит
И свой рисунок беззаконный
На ней бессмысленно чертит.
Но краски чуждые, с летами,
Спадают ветхой чешуёй;
Картина гения пред нами
Выходит с прежней красотой.

(А. С. Пушкин. «Возрождение») 

Почему Сталин решил стать депутатом Костромского горсовета?

Н. Зонтиков

Шурпин Ф. С. Утро нашей Родины. 1948 год

И, наконец, пора задать вопрос: для чего Сталин решил стать депутатом Костромского горсовета? Ведь не собирался же он на самом деле участвовать в его сессиях, работать в комиссиях, принимать избирателей?
Почему же вождь самой большой страны в мире решил стать депутатом Костромского городского Совета? Ведь это, безусловно, являлось личной инициативой Сталина, так как костромскому руководству подобная идея даже не могла прийти в голову.
Костромской городской Совет депутатов трудящихся официально вёл своё происхождение от возникшего в июле 1905 года Костромского Совета рабочих депутатов, бывшего по времени основания вторым в России после пресловутого Иваново-Вознесенского Совета 190 (таким образом, если Иваново – «родина первого Совета», то Кострома может по праву считаться «родиной второго Совета»). Но не это, конечно, привлекло Сталина.
Как известно, с середины 30-х годов Сталин проводил политику, которую можно назвать постепенной дебольшевизацией и реставрацией. С этого времени было резко прекращено огульное охаивание дореволюционной России (охаивание, конечно, продолжалось, но уже не огульное). Тогда же подверглись реабилитации такие ещё совсем недавно негативные понятия, как патриотизм и патриот (теперь они звучали с добавкой слова «советский»). Был возвращён из небытия целый ряд выдающихся полководцев и государственных деятелей прошлого: Александр Невский, Дмитрий Донской, Минин, Пожарский, Суворов, Кутузов, Ушаков, Нахимов и др. А ведь ещё совсем недавно не знали, как всех этих героев русской истории погуще облить грязью и как пообидней обозвать.
Вновь стал почитаться первый русский император Пётр I, с 1917 года валявшийся вместе с другими самодержцами где-то на свалке истории. Во второй половине 30-х годов советскому народу был возвращён и костромской крестьянин Иван Сусанин. Вместе с ним вернулась и опера М. И. Глинки «Жизнь за царя», с момента революции исчезнувшая с советской сцены. 21 февраля 1939 года в Москве в Большом театре в присутствии всего высшего руководства страны состоялась премьера её новой редакции, получившей название «Иван Сусанин».
Молодая республика Советов на глазах преображалась в Сталинскую империю.
В 1935 году Сталин вернул в армии старые воинские звания (капитан, полковник, генерал, адмирал и др.). В 1943 году армии возвратили погоны (напомним, что с 1917 года они являлись одним из самых главных символов врагов Советской власти). В том же 1943-м Сталин заменил государственный гимн СССР, которым со времён революции являлся «Интернационал». Вождь утвердил новый гимн на слова С. В. Михалкова и Г. Эль- Регистана, впервые прозвучавший по радио 1 января 1944 года (а «Интернационал» остался только гимном партии, что означало, конечно, существенное понижение его статуса). В 1946 году Сталин отменил придуманное Лениным и Троцким революционное название советского правительства – Совет Народных Комиссаров. Отныне правительство СССР, как в свое время и правительство Российской империи, называлось Совет Министров. Соответственно, народные комиссары (наркомы) вновь, как и до революции, стали министрами. В том же 1946-м произошло переименование Рабоче-Крестьянской Красной Армии (РККА), которая стала Советской армией. Наконец, в октябре 1952 года на XIX съезде партии в небытие ушло её старое название – Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков). Отныне партия Ленина-Сталина стала называться Коммунистической партией Советского Союза (КПСС). Так Сталин избавился и от слова «большевик». В 1943 году на встрече с церковными иерархами Сталин разрешил Русской Православной Церкви избрать Патриарха Московского и всея Руси. Со второй половины 30-х годов, после периода административно-территориальных экспериментов, вождь, по сути, проводил политику постепенного восстановления прежних губерний. Как мы помним, согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 13 августа 1944 года произошло образование Костромской области – то есть фактическое восстановление Костромской губернии.
Как писалось выше, 22 февраля 1953 года Сталин был избран депутатом горсоветов Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Таллина, Вильнюса, Кишинёва, Тбилиси, Краснодара, Челябинска и Костромы. С Моссоветом всё понятно. Ленинград – колыбель революции, второй по значению город СССР. Киев, Минск, Таллин, Вильнюс, Кишинев и Тбилиси – столицы союзных республик. Краснодар – столица большого южного края, главнейшей житнице РСФСР. Челябинск – со времён войны важнейший центр оборонной промышленности страны.
Кострома – достаточно скромный областной город РСФСР – явно выбивается из этого ряда. Почему же всё-таки Сталин решил стать – причём официально, через выборы – депутатом Костромского горсовета? Ведь с Костромой он не был связан никак и никогда здесь не бывал.
Думается, что на этот вопрос можно дать только один ответ. По-видимому, с годами Сталин всё больше ощущал свою преемственность с прежними русскими государями, жившими, как и он, в Московском Кремле. Как и все люди старшего поколения, он, конечно, знал, что Кострома – колыбель Дома Романовых. Вспомним, что в 1928 году Сталин прислал приветствие в связи с открытием памятника Ленину только в Кострому, не удостоив этим открытие памятников в других городах СССР. По-видимому, вождь первой в мире страны социализма также захотел как-то связать себя с городом на Волге. Отсюда и выдвижение его кандидатуры в Костромской горсовет.
Какие последствия имело бы депутатство Сталина в горсовете Костромы, если бы он не умер 5 марта 1953 года, а прожил ещё несколько лет, сказать трудно. Скорее всего, он так бы и остался своего рода почётным депутатом. Хотя можно предполагать, что вслед за избранием в горсовет могли последовать какие-то реальные шаги, например, посещение вождём Костромы.

Сталин баллотировался в Костромской горсовет вместе с Г. М. Маленковым 1953 г.

С 1937 года кандидатуры Сталина и ряда его ближайших соратников автоматически выдвигались во всех избирательных округах при выборах в Верховный Совет СССР, Верховные Советы союзных республик, Советы краёв и областей. Но это выдвижение носило символический характер, являлось лишь ритуалом, демонстрацией верности и преданности вождю. Ниже областного уровня кандидатура Сталина никогда не выдвигалась: на такое святотатство и кощунство на местах никто бы не осмелился.
Правда, существовала особая практика, когда вождь социалистической Родины в виде особой милости разрешал избрать себя в Советы некоторых городов. На выборах в местные Советы, которые прошли 24 декабря 1939 года, Сталин дал согласие баллотироваться в три городских Совета: Московский, Тбилисский и Бакинский90. Во все три Совета он баллотировался вместе с В. М. Молотовым – своим ближайшим соратником, Председателем Совнаркома СССР, воспринимавшимся большинством советского населения как второе лицо страны.
С Московским Советом всё понятно. Москва – столица советского государства; быть депутатом Моссовета для первого лица страны – традиция, освящённая именем Ленина, который в первые послереволюционные годы являлся депутатом Моссовета. Тбилиси и Баку – города, где Сталин начинал свою революционную деятельность; к тому же Тбилиси – столица родной для него Грузии.
На выборах в местные Советы 21 декабря 1947 года Сталин дал согласие баллотироваться кандидатом только в депутаты Моссовета91. Вместе с ним в Моссовет баллотировался В. М. Молотов – в то время уже министр иностранных дел СССР.
На выборах в местные Советы 17 декабря 1950 года Сталин баллотировался в Советы большого количества городов: Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Риги, Тбилиси, Алма-Аты, Гори, Батуми, Горького, Куйбышева, Казани, Саратова, Ярославля, Ростова-на-Дону, Севастополя, Нальчика, Дзауджикау (позднее Орджоникидзе, ныне Владикавказ), Свердловска, Челябинска и Хабаровска92. Причём в Моссовет Сталин баллотировался вместе с 13 членами и кандидатами в члены Политбюро ЦК ВКП(б).
Чем руководствовался Сталин, избираясь в ряд городских Советов? Ведь никакого практического значения это иметь не могло. Для усиления значения предвыборных кампаний в местные Советы? В знак особой «царской» милости? Чтобы потом вечно числиться депутатом этого Совета? Или это являлось своеобразным подражанием царям и другим членам императорской фамилии, которые состояли шефами полков, атаманами казачьих войск, попечителями православных братств?
В январе 1953 года на выборах в местные Советы Сталин дал согласие баллотироваться в горсоветы Москвы, Ленинграда, Киева, Минска, Таллина, Вильнюса, Кишинева, Тбилиси, Краснодара, Челябинска и Костромы.
Москва. 1 мая 1949 года. Сталин направляется на трибуну Мавзолея
С 1922 года Сталин занимал пост Генерального секретаря ЦК партии*, с мая 1941 года – пост Председателя Совнаркома СССР (с 1946 года – Совета Министров СССР). В победном 1945 году Сталину было присвоено специально для него возрождённое высшее воинское звание – Генералиссимус. Он много лет состоял членом ЦИК СССР, а затем – депутатом Верховных Советов СССР и РСФСР. Причем в оба эти Верховных Совета Сталин избирался от г. Москвы. Его речи в 1937 и 1946 гг. на встречах с избирателями Сталинского избирательного округа Москвы превозносились как важный вклад в сокровищницу марксизма-ленинизма.
И вот глава многомиллионной партии и самой большой в мире страны, неограниченный повелитель мирового социалистического лагеря, простиравшегося от ГДР на западе до Северной Кореи на востоке, захотел стать одним из трёхсот депутатов Костромского городского Совета.

* Правда, с конца 20-х годов Сталин по каким-то соображениям убрал слово «генеральный» и подписывал все бумаги, как Секретарь ЦК.
Это как если бы с вершины Олимпа к древним грекам спустился во всём своем величии царь богов громовержец Зевс и выдвинул свою кандидатуру в какой-нибудь древнегреческий сельсовет. Наверняка изумлённые греки не смогли бы удержаться от вопроса: но зачем тебе, о Зевс, это нужно?

Причем Сталин баллотировался в Костромской горсовет неодин, а вместе с Г. М. Маленковым*, бывшим в глазах страны его официальным наследником. Для большинства советских людей Маленков, как и все ближайшие соратники Сталина, портреты которых, как иконы, носились на демонстрациях, воспринимался, конечно, как небожитель, пребывающий где-то в недостижимой выси у подножия престола главного бога. Продолжая античную аналогию – это как если бы вместе с Зевсом с Олимпа к поражённым древним грекам сошёл кто-то из верховных олимпийских богов.
Секретарь ЦК КПСС Г. М. Маленков. В начале 1953 года он баллотировался в Костромской городской Совет депутатов трудящихся от 261-го избирательного округа в Заволжском районе 

Как мы помним, в 1939-м и в 1947-м Сталин шёл на выборы в городские Советы вместе со своей неразлучной «тенью» – В. М. Молотовым. Однако в конце 40-х годов над верным соратником вождя стали сгущаться тучи. 29 декабря 1948 года его жену, П. С. Жемчужину, исключили из партии, 21 января 1949 года арестовали и вскоре сослали на пять лет в Казахстан. 4 марта 1949 года сам В. М. Молотов был смещён с поста Министра иностранных дел СССР. 15 октября 1952 года на Пленуме ЦК КПСС, состоявшемся по окончании XIX съезда партии, Сталин подверг Молотова резкой критике, обвинив его в том, что он занимает «антиленинские позиции»94. Большинство историков считает, что Сталин готовил судебный процесс и расправу со своим старым соратником. Скорее всего, не умри Сталин через несколько месяцев, В. М. Молотов разделил бы участь большого количества видных деятелей партии и правительства, ставших жертвами террора.

Именно поэтому в январе 1953 года Сталин пошёл на выборы в Костромской горсовет вместе с новым вторым человеком в государстве – Г. М. Маленковым.

* Георгий Максимилианович Маленков (1901 – 1988 гг.) – в то время секретарь ЦК КПСС и член Президиума ЦК КПСС. Как писалось выше, 5 октября 1952 года на XIX съезде партии именно он вместо Сталина выступил с Отчётным докладом ЦК, что заставило всех видеть в нём официального наследника и преемника вождя. В день смерти Сталина, 5 марта 1953 года, Г. М. Маленков занял пост Председателя Совета Министров СССР, который до него занимал Сталин.


Сталин выдвигал свою кандидатуру в Костромской городской совет 1953 г.

Кандидатура Сталина в Костромской городской совет 1953 г.

От Привокзального округа Костромы собрание избирателей в клубе фабрики «Ременная тесьма» выдвинуло в облсовет товарищей Сталина, Молотова, Маленкова и первого секретаря Костромского обкома КПСС Алексея Ильича Марфина. Аналогичное собрание на льнокомбинате системы инженера И. Д. Зворыкина – Сталина, Молотова, Маленкова и директора комбината Надежду Ивановну Опекишеву. Костромской маслозавод выдвинул в облсовет Сталина, Микояна и председателя Костромского горисполкома Ивана Степановича Козырева, собрание избирателей в областной партийной школе – Сталина, Маленкова, Молотова и заслуженного врача РСФСР Александру Михайловну Круглову, собрание в школе № 31 в Заволжском районе – Сталина, Молотова и первого секретаря Костромского горкома КПСС Александра Васильевича Задвижкина.
Только в Костромском районе, в Шунгенском округе № 51, Герой Социалистического Труда, депутат Верховного Совета РСФСР и лауреат Сталинской премии Прасковья Андреевна Малинина*, совсем недавно ставшая председателем колхоза «XII Октябрь» в селе Саметь, баллотировалась в областной Совет почти что в гордом одиночестве – лишь вдвоём со Сталиным.


В середине января 1953 года в газетах было опубликовано сообщение об аресте органами госбезопасности группы «врачей- вредителей». Ряд высокопоставленных медиков, в основном с еврейскими фамилиями, обвинялся в злодейском убийстве членов Политбюро А. С. Щербакова, А. А. Жданова и в подготовке убийства нескольких маршалов и адмиралов. Все арестованные, говорилось в сообщении, были связаны с международной буржуазно-националистической организацией «Джойнт», часть их будто бы работала на американскую разведку, часть – на английскую.


Разумеется, что после этого костромская пресса наполнилась призывами к бдительности и намеками на то, что классовые враги, притаившись, сидят за любым кустом и только и ждут, чтобы нанести удар. Общий вывод был такой: каждую советскую организацию необходимо превратить в неприступную крепость, куда вражеские агенты не смогут пробраться.


Одновременно с избирательной кампанией проводились и другие общественно-политические мероприятия.


8 января 1953 года общественность Костромы вместе со всей страной отмечала 75-летие со дня смерти великого русского поэта-демократа и певца народного горя Н. А. Некрасова. «После Великой Октябрьской социалистической революции, – писала 7 января «Северная правда», – благодаря политике нашей партии и советского правительства на смену забитой Руси, описанной Некрасовым, выросла новая, могучая, обильная Русь, которая стоит в авангарде борцов за мир во всём мире».


21 января 1953 года Кострома, как и весь Советский Союз, отметила 29-ю годовщину кончины В. И. Ленина. В этот день в областном театре имени А. Н. Островского на проспекте Сталина состоялось традиционное «торжественно-траурное» заседание обкома, горкома, областного и городского Советов, областного и городского комитетов ВЛКСМ, областного Совета профсоюзов и представителей трудовых коллективов. Над сценой над большим портретом Ленина висел лозунг: «Под знаменем Ленина, под водительством Сталина – вперёд, к победе коммунизма!». Первый секретарь горкома КПСС А. В. Задвижкин, открывший заседание, предложил почтить память вождя революции вставанием. Затем секретарь обкома партии А. В. Соколов выступил с докладом «29 лет без Ленина, под руководством товарища Сталина, по ленинскому пути». В конце заседания его участники, по традиции, приняли приветственное письмо Сталину.


«За Родину! За Сталина! За мир! За коммунизм!» Советский предвыборный плакат начала 50-х годов XX века
Итак, избирательная кампания в местные Советы шла, как и положено, никаких особых сенсаций от неё никто не ждал. Однако сенсация произошла, и ещё какая. 29 января 1953 года Кострому облетело известие о том, что великий Сталин выдвинул свою кандидатуру в Костромской городской совет**.



* П. А. Малинина (1904 – 1983 гг.) могла себе позволить такое. В 1949 году, наряду с представителями высшего руководства СССР, она была включена в состав Комитета по подготовке 70-летия со дня рождения тов. И. В. Сталина. 21 декабря 1949 года, когда отмечалось 70-летие Сталина, на торжественном заседании в Большом театре заведующая Саметской молочно-товарной фермой сидела в президиуме вместе с В. М. Молотовым, Г. М. Маленковым, Н. С. Хрущевым, Л. П. Берией, Л. М. Кагановичем, К. Е. Ворошиловым, Мао Цзэдуном, Вальтером Ульбрихтом, Матиасом Ракоши, Пальмиро Тольятти, Долорес Ибаррури и др., в считанных шагах от самого юбиляра.

** Нельзя сказать, чтобы до этого не было случаев избрания в Костромской горсовет высокопоставленных лиц. 10 января 1931 года коллектив фабрики «Искра Октября» на дополнительных довыборах избрал почётным депутатом горсовета Председателя Совнаркома СССР В. М. Молотова. 25 ноября 1934 года коллектив техникума водного транспорта избрал в горсовет великого пролетарского писателя и «почётного сплавщика» А. М. Горького. Однако выдвижение в горсовет и главы советского правительства, и основоположника советской литературы носило чисто символический характер.

пятница, 20 февраля 2015 г.

Деятельность костромской творческой интеллигенции в 1941—1945 годы

Литературная жизнь Костромы в годы Великой Отечественной войны


С 22 июня 1941 года костромичи, как и весь советский народ, начали жить по законам «священной войны». Она обусловила специфику литературной жизни города и края, определила судьбу каждого писателя-костромича. Большинству довелось, пройдя дорогами войны, вернуться домой, как правило, после тяжёлых ранений. У тех, кто по состоянию здоровья или другим причинам остался в Костроме, судьба складывалась по-разному. Репрессированному и поэтому отлучённому от литературы А. П. Алешину было отказано в просьбе направить его на фронт и разрешено лишь принять участие в строительстве оборонных рубежей под Москвой, после чего он в 1943 году умер, прожив всего 48 лет. В мае 1944 года был арестован и осуждён поэт Н. А. Орлов. Из блокадного Ленинграда в 1942 году вернулся в Кострому и активно включился в общественно-литературную жизнь известный писатель-костромич Вячеслав Лебедев. Вместе с ним и вслед за ним в Кострому эвакуировались ленинградские литераторы: кинодраматург Н. А. Саламанов, поэтесса Вера Скворцова, очеркист Галина Остапенко. Приехали и некоторые ленинградские артисты. Костромские и ленинградские писатели и актёры организовали концертные бригады, выступавшие на предприятиях и в госпиталях; сбор от их платных концертов в клубах и других культурных учреждениях шёл в пользу фронта. Особенной популярностью славилась концертная бригада, организованная костромским поэтом Н. Орловым и ведущей артисткой ленинградской государственной эстрады Зинаидой Андреевной Колчиной.
Война разделила костромских литераторов на сражавшихся на фронте и работавших в Костроме. Ушли на фронт Евгений Осетров, Алексей Никитин, Виктор Хрящев, Александр Часовников, Алексей Румянцев. Они присылали в «Северную правду» насыщенные реалиями войны стихи, корреспонденции, очерки, рассказы, фельетоны, публиковавшиеся под рубриками «Письма земляков-фронтовиков», «Творчество земляков-фронтовиков», «Костромичи в боях за Родину». Здесь же печатались красноармейцы и командиры, не имевшие профессионального статуса литератора, но решившие обратить против врага и второе оружие — перо или карандаш. Некоторые из них были рабкорами и селькорами, до войны писавшими в «Северную правду» или «Северный рабочий», в 1936—1944 годах являвшийся газетой Ярославской области, частью которой в эти годы был и костромской край. Отмечая их заслуги, «Северная правда» писала: «Десятки бывших костромичей-рабкоров ушли на фронт, и многие не теряют связи с газетой, например, Федор Кульков, бывший селькор. Кульков прошёл путь от селькора до журналиста. Сейчас он на фронте и часто пишет в свою родную газету. Его селькоровское перо так же метко разит фрицев, как и снайперская пуля. Сержант Кульков активно участвует во фронтовой печати. В нашу газету он пишет о боевых заслугах земляков… Бывшие рабкоры газеты Евгений Осетров, Михаил Кулапин, Иван Суриков и на фронте не теряют связи с газетой… Часто пишут наши земляки Н. Скопец, И. Беликов, А. Гусев, А. Волин и другие…» (Соловьев А. Наши военкоры // СП. 1943. 5 мая. С.2). Ал. Волин — псевдоним Алексея Ивановича Никитина, что подтвердили жена писателя Л. Н. Путинцева, а также С. Г. Степанова и И. А. Гашин. Он пользовался псевдонимом, пожалуй, даже чаще, чем фамилией, особенно подписывая стихи, посылаемые с фронта (см.: СП, 1943, 30 мая).
Те, кто не ушёл на фронт (Н. Орлов, Н. Соколов, В. Лебедев, Г. Милова, С. Степанова, Е. Павлова и др.), вместе с «ленинградцами» активно включились в общественно-оборонную работу и литературное сотрудничество, стали сплочённым коллективом. В 1944 году, в связи с обретением Костромской областью административной самостоятельности, встал вопрос о создании в городе литературного объединения. Пока же при редакции «Северной правды» под руководством Н. Орлова действовала литературная группа, особенно продуктивно в 1943 году. На её собраниях обсуждались новые произведения; её участники организовывали встречи с читателями. 22 февраля 1943 года её усилиями был подготовлен и вышел в эфир первый костромской литературный радиоальманах, в котором выступили Н. Саламанов, А. Чичерин, В. Скворцова.
Костромские литераторы организовывали литературно-художественные вечера, являвшиеся «смотром творческих сил города» (Щавелкина Н.А. Литературно-художественный вечер // СП. 1943. 24 апр.). Даже в самые тяжёлые времена военной страды проводились и персональные творческие вечера-отчёты костромских писателей; например, в июне и октябре 1942 года состоялось обсуждение драмы В. Лебедева «Максим Горький» и вечер об итогах его творческой деятельности (а это было время кануна и начала Сталинградской битвы). В 1943 и 1944 годах в Костроме были проведены вечера с приглашением ярославских писателей.
Костромские литераторы постоянно поддерживали связь с местными музыкантами и актёрами театра. Вот афиша одного из вечеров-концертов:
Костромская детская музыкальная школа
Суббота, 12 декабря 1942 г.
ТВОРЧЕСКИЙ ВЕЧЕР ПОЭТА НИКОЛАЯ ОРЛОВА
Вступительное слово о творчестве поэта
скажет ленинградский писатель Н. Саламанов
В концерте принимают участие артисты
Городского театра им. А. Н. Островского
П. В. Брянский и А. М. ТАЛИСМАН, солист
джаз-оркестра текстильного института
Д. Парфенов, Т. П. Преображенская, М. А. Горохова
и другие
У рояля композитор П. А. Преображенский
Начало концерта в 6 час. вечера
В годы войны Костромской драмтеатр поставил много спектаклей, обращённых к патриотическому чувству зрителей: «Козьма Захарьич Минин-Сухорук», «Надежда Дурова», «Парень из нашего города», «Русские люди», «Фронт», «Нашествие».
Летом 1943 года театральная бригада артистов-костромичей выезжала на фронт в воинские части, в которых было много земляков. В это время директором городского театра был Н. Саламанов. Он же вёл в «Северной правде» и театральную хронику. Другим «посредником» между театром и зрителем, автором театральных рецензий был А. В. Чичерин, заведующий кафедрой литературы и языка Костромского учительского института.
Костромские литераторы не теряли контакта и с земляками-художниками Н. Шлеиным, М. Колесовым, А. Яблоковым, А. Рябиковым, В. Беляевым и другими, публикуя заметки об их творчестве, отдельных работах и тематических выставках. Уже осенью 1944 года обретшие организационную самостоятельность костромские художники подготовили первую областную выставку.
Творческая жизнь костромской интеллигенции постоянно отражалась «Северной правдой» и «Северным рабочим». На их страницах происходила «встреча» литераторов-фронтовиков и работавших в Костроме и Ярославле. Конечно, для организации регулярной общественно-литературной жизни потребовалось время, и поэтому газеты, возмещая количественный и качественный дефицит литературного материала в начале войны, прибегали к перепечатке его из центральной прессы. Периодически это делалось и в течение всей войны. Публиковались публицистика и проза И. Эренбурга, А. Толстого, М. Шолохова, А. Фадеева, Б. Горбатова, Б. Полевого, В. Лидина, Ю. Германа, В. Гроссмана, Л. Соболева, стихи В. Лебедева-Кумача, А. д' Актиля, Н. Тихонова и других.
Со временем набирает силу творческая деятельность костромских поэтов и прозаиков, и уже с конца 1942 года «Северная правда» начала регулярно публиковать их разнообразные по жанру и стилю произведения, объединенные темой Отечественной войны.

Костромская поэзия 1941—1945 годов

«Эта поэзия родилась с первыми залпами Великой Отечественной войны. Мужественная и искренняя, она пронизана великой моральной силой, нравственной чистотой, стойкостью и ненавистью к фашизму»,— справедливо отметил Б. Гусев в статье «Строки мужества» (Молодой ленинец. 1967. 9 мая).
Конечно, стихи первых месяцев 1941 года несли в себе дежурно-агитационный заряд, инерцию шапкозакидательских тенденций, характерных ещё для поэзии кануна войны:
Нас не тронь, не лезь и не грози,
Помни, враг, что шутки плохи с нами.
Никому не выпачкать в грязи
Над страной развёрнутое знамя!
…Мы пройдём сквозь пламя и сквозь дым,
Гневом бомб на головы обрушась,
Никому вершка не отдадим
Ни воды, ни воздуха, ни суши…
Мы пройдём болота и снега,
Пронося победу за собою,
Чтоб не смели хищники врага
Пачкать наше небо голубое,
Чтоб гуляли вольные ветра
По стране обильной и могучей,
Чтоб дымили фабрики с утра,
Самолёты врезывались в тучи,
Чтоб, когда последний стихнет бой,
Отдохнув, сказать совсем немного:
«Родина! Отныне над тобой
Не нависнет чёрная тревога!
Навсегда исчезли рубежи,
Ничего с тобою не случится.
…Вот теперь спокойно можно жить,
Отдыхать, работать и учиться!»
(Мартьянов И. «Мы готовы!» // СП. 1941. 25 июня)
Подлинный трагический ход событий пока противоречил содержанию этих и им подобных стихов, которые будут изживать фальшь дежурного оптимизма, наполняться исторической правдой лишь в ходе войны, в муках, ценой которых была достигнута Победа. Если бы под этими стихами стояли даты: «1945», «1944», — они воспринимались бы иначе…
Газетные страницы начального периода войны не случайно заполнялись безымянными стихами-лозунгами, часто печатавшимися в виде «шапки» газетной полосы. Вот их образцы из «Северной правды» начала июля 1941 года: «Обороняй свою страну / В бою и мастерских. / Ушёл товарищ на войну — / Работай за двоих!»; «Колхозница! Братьев на фронт провожая, / Их замени на фронтах урожая!» (СП. 6 июля), ещё: «Сражайся, грозен и суров, За мирный труд и отчий кров!»; «Сплотим всю мощь, / Всю нашу силу: / Фашисту выроем могилу!» (СП, 10 июля). Сама анонимность этих стихотворных лозунгов была своего рода всеобщим ритуалом, внешним выражением которого и стал, как отмечают исследователи поэзии 1944—1945 годов, «стиль общих слов». Надо сказать, что поэты, как бы извиняясь перед читателями, просили их (в том числе и критиков) воспринимать эти стихи как «непоэзию», например С. Орлов:
Пускай в сторонку удалится критик:
Поэтика здесь вовсе ни при чём.
Я, может быть, какой-нибудь эпитет —
И тот нашёл в воронке под огнём…
(Орлов С. Избранное. М., 1988. С.3)
Показательно и признание С. Кирсанова в том, что «…часто в газетную фразу / Уходит живая строка…» («Долг», 1942). Очень часто, особенно в начале войны, искреннее чувство, наполняясь публицистическим пафосом, «отливалось» в форму «газетной строки». Это вовсе не означает, что стихотворная публицистика была не нужна: она была востребована временем. Например, агитплакат «За правое дело», созданный поэтом-костромичом Николаем Орловым, многократно исполнялся в начале войны в концертах артистов городского театра и пользовался большим успехом.

Фронтовая поэзия воинов-костромичей

Первые стихи фронтовиков с пометкой «Действующая армия» появились в «Северной правде» уже в начале 1942 года после разгрома немцев под Москвой и были посвящены этому знаменательному событию.
…Москва богатырский свой меч подняла,
Не раз как его поднимала,
И страшный удар по врагу нанесла
Всем гневом людей и металла.
Зверь лютый на Запад уходит, рыча,
Он лижет кровавые раны.
Но русская храбрость и сила меча
Прикончат навеки тирана.
(Рыкалин А. «Москва отомстит» // СП. 1942. 14 февр.)
Следующие стихи А. Рыкалина после большого перерыва, связанного, очевидно, с отступлением наших войск к Волге, появились в начале Сталинградской битвы осенью 1942 года. В первом из них в полной мере использована внушающая сила «заклинающего» слова, сосредоточенная в публицистическом призыве и рефрене; здесь звучит и набат исторической памяти:
На бранных просторах привольного Дона,
В зелёных горячих кубанских степях
Пусть славой покроются наши знамёна
Бессмертною славой в тяжёлых боях.
За нами родимые волжские дали,
С тревогою смотрит на нас Сталинград.
Стоять за Отчизну, как предки стояли,
Стоять до конца, и ни шагу назад!
Встречай, как герой, эту наглую свору,
И если бывает в бою горячо,
Ты вспомни, как бился за землю Суворов,
Как Невский стоял за Отчизну с мечом.
Зовут сыновей материнские стоны,
Багровое пламя украинских хат.
На бранных просторах привольного Дона
Умри, как герой, но ни шагу назад.
В свинцовом дожде, в урагане пожарищ
Над нами три слова набатом гудят —
Ни шагу назад не отступим, товарищ,
Ни шагу, ни шагу, ни шагу назад!
(«Ни шагу назад» // СП. 1942. 23 сент.)
Во втором стихотворении «заклинание» вложено в уста русской женщины, взывающей к гражданскому долгу и мужской чести солдата:
Я не стану звать тебя любимым,
Ты подругой не зови меня,
Если ты в седых разрывах дыма
Испугался вражьего огня…
Мать тебя не зря в руках носила,
Много лет в здоровье берегла,
Чтоб в огне рождённая Россия
Вечно жить свободною могла.
(«Тебе говорит она» // СП. 1942. 24 окт.)</p>
Часто присылали свои стихи в газету М. Кулапин, Ал. Волин (А. Никитин), Н. Скопец, бывшие рабкоры.
В них часто звучал «костромской мотив», присутствовало ощущение «малой родины» как части Отечества:
…И не раз, признаюсь,
Мне казалось,
В городах
Полосы фронтовой
Будто схожее что-то
Есть малость
Со старинной
Моей Костромой…
(Волин А. «Родному городу» // СП. 1943. 10 янв.)
«Я — сын трудового народа…»
Я вырос на русских хлебах,
Спокойные волжские воды
Качали меня на волнах.
С мальчишек влюблён я в родное
На устье Костромки село,
В раздолье России ржаное,
В мужское своё ремесло…
Ужели могу я спокойно
Смотреть на разбой палачей,
Ужели мне тоже не больно,
Как больно Отчизне моей!
Клянусь! Пока сердце не встанет
И кровь в моих жилах течет,
Рука моя бить не устанет
Презренный коричневый сброд.
(Волин А. «Солдатская клятва» // СП. 1943. 15 авг.)
Интересно в этом плане и стихотворение М. КУЛАПИНА «Пишу тебе письмо, любимый город…» (СП. 1942. 16 авг.). Любопытны попытки этого поэта-фронтовика создать «костромской вариант» русского национального характера, своего рода «Тёркина», в балладе «Родом с Волги» (цитирую в отрывках):
…Пришло пополненье, к нему вышли мы.
Во время знакомства один рассказал нам:
— А родом я с Волги, из Костромы…
— Ага, костромич! Ну мы город ваш знаем —
Лечили там раны, ходили там в сад.
Особенно в памяти мы сохраняем
Заботу о нас врача Державца…
С тех пор костромич был в особом почёте,
Понравился всем простотою лица,
Стрелял он отлично, и не было в роте
И даже в полку — веселее бойца…
Далее повествуется, как костромич был ранен, вынесен с поля боя товарищем, как тепло проводили его боевые друзья:
…Куда ж он поедет путём своим долгим?
Где город, где раны залечат ему?
Быть может, поехал он в город на Волге,
В родную сторонку, в свою Кострому?
(СП. 1943. 14 авг.)
В годы войны было создано немало так называемых «именных», посвященных конкретному лицу произведений в стихах. Приведём полностью одно из них, написанное «с натуры» Н. Скопцом:
Слух идет по батарее,
И уверен каждый в том,
Что когда-то был Киреев
В Костроме часовщиком.
Вечно занят, озабочен,
Часто крутит он усы.
Говорят, Киреев точен,
Как хорошие часы.
Залегла в лесу пехота,
Ей одной подчас невмочь,
И всегда с большой охотой
Он берётся ей помочь.
Пушка рявкает сердито,
Иней падает пушист.
Третий выстрел.
«Цель накрыта!» —
Говорит телефонист.
Так громит фашистов дзоты
Тёмной ночкой, ясным днем
Дядя Коля, друг пехоты,
Управляющий огнем.
(«Артиллерист» // СП. 1943. 28 февр.)
Н. Скопец присылал в газету в основном очерки, но, как видим, ему удалось написать и стихи о реальном и конкретном солдате так, что каждая строчка здесь является удачной, «живой».
Нередко в стихах костромичей-фронтовиков появляется пейзаж как «примета» родины. Пейзаж никогда в лучших стихах не был просто «картиной природы», что является общим законом пейзажной лирики в целом; он наполнялся необходимым смыслом с помощью «наращивания пейзажных деталей до их символического заострения» (Пьяных М. Ф. Ради жизни на земле. М., 1985. С.207). Так происходит, например, в стихотворении АЛ. ВОЛИНА (А. Никитина) «Зима»:
…Пусть снег идет. Мы разберем,
Куда ведут следы.
Врагу ни ночью и ни днем
Не скрыться от судьбы.
Опять все белым замело,
И тишина кругом.
Пред нами русское село,
И мы его возьмем.
(СП. 1944. 9 янв.)
На выразительном контрасте построено его стихотворение «Июнь»:
В ста метрах от меня враги,
А здесь черёмуха цветет,
Стрижи порхают у реки,
Встаёт оранжевый восход…
Цветёт земля. Ликует жизнь,
Благоухает скатерть трав,
И с неба ласковая синь
Купает в воздухе ветра.
В ста метрах от меня враги.
Там ночь, там птицы не поют,
Земля-страдалица горит,
В краю своем ища приют.
Там смерть гуляет по дворам,
Там ворон черный вьется в небе,
В полуночные вечера
В озёрах плачет белый лебедь…
(СП. 1944. 25 июня)
Под «аккомпанемент» метелей последней военной зимы идут на запад бойцы в стихах Александра Часовникова из цикла «На фронтовых дорогах» («Ночь метельная», «Метель»). Здесь у людей и природы разные «заботы»:
…Нам идти недалеко…
Окружили снега ворохами,
Навалилась метель, холодных холмов намела.
Далеко до села с огоньками, с теплом, с петухами…
Хорошо бы дойти до такого села…
Мы идём по сугробам под злые напевы метели.
Ей — кружить и блуждать, нам — шагать в темноте без дорог.
Наши каски, шинели в снегу поседели.
Устоим, победим и не свалимся с ног.
(Часовников А. Волгари: Стихи. Кострома, 1947. С. 13)
А вот в раннем «новогоднем» стихотворении, написанном после разгрома немцев под Москвой, метельная русская зима — «союзница» Красной армии; детали пейзажа вписаны в обстановку войны:
Темноту пробил луны осколок,
Звёзды, как осколки от гранат.
Вот еще один отбит посёлок,
Истреблен еще врага отряд.
В снежном море тонут мародеры…
Бьет в лицо крылатая метель.
Скоро полночь встанет на просторах,
Новый год выходит под шрапнель.
Он простился с дедом бородатым,
До опушки леса проводил,
Взял винтовку, пристегнул гранаты,
По фашистам очередь пустил…
…По снегам, по черноте пожарищ,
Истребляя зачумлённый сброд,
С Новым годом, дорогой товарищ!
С новой силой на врага вперед!
(Часовников А. «В эту ночь» // СП. 1942. 1 янв.)
Желанным «гостем» литстраниц газеты был Евгений Осетров, работавший в разных литературных жанрах. Он написал много хороших стихов. Одним из первых было опубликовано стихотворение об однополчанах:
Пусть падают мины вокруг,
Пусть непогодь чёрная злится,
С катушкой отважно ползут
Чудесные люди — связисты.
Молчат молодые поля,
Но ниткою кабеля чистой
Исчертят фронтовый район
Чудесные люди — связисты.
Мы страха не знаем в бою,
Про нас ведь не зря говорится,
Что родину любят свою
Чудесные люди — связисты.
(«Чудесные люди — связисты» // СП. 1942. 28 июня)
Именно Евгению Осетрову удалось написать свою «Землянку»:
Горит фитиль в заржавленной жестянке,
За дверью ночь, за дверью ходит мрак.
А мы сидим в сухой своей землянке —
Москвич, волжанин, парень-сибиряк.
Трещит валежник в глиняной печурке,
Мы с разных мест, но здесь одна семья.
Взгрустнул товарищ о своей дочурке —
Из дома что-то долго нет письма.
Но, может быть, письмо уже в дороге,
Быть может, почтальон его несёт.
Споём, товарищ, чтоб забыть тревоги,
О доме пусть гармонь твоя поёт.
Нас родина на грозный бой созвала,
Нам родина оружие дала,
Нас ждёт еще больших боев немало,
Нас ждут еще великие дела.
(«В землянке» (На мотив песни «Письмо в Москву») // СП. 1942. 10 сент.)
Тема фронтовой дружбы, как известно, и в кино, и в солдатском фольклоре, и в литературе военных лет имела один особый вариант — братства двух верных боевых друзей. Е. Осетров нашёл свой путь его решения:
Земляки у нас служили —
Дружба горяча,
Два товарища, два друга,
Два костромича.
Батальон раз шёл в атаку,
Мне не умолчать,
Как сражалися два друга,
Два костромича.
Грозно пушки рокотали,
Пулемёт стучал,
Но нигде не отступали
Два костромича.
Вместе письма получали
С родины своей,
И горели две медали
На груди друзей.
И одно не поделили,
Признаёмся мы,
Портрет девушки красивой,
Родом с Костромы.
И об этом часто спорят,
Мне не умолчать,
Два товарища, два друга,
Два костромича.
(«Два костромича» // СП. 1943. 30 мая)
Отозвалась в поэзии Е. Осетрова и ещё одна популярная и знакомая читателю по замечательным стихам А. Твардовского, И. Уткина, М. Кульчицкого, М. Луконина, Ю. Друниной, А. Межирова, Б. Окуджавы, Ю. Белаша и других авторов тема — «поклонение» солдатской шинели, являвшейся для воина буквально всем:
И в морозы, и в метель
Выручала нас шинель.
Выручала нас в июле,
И в бою, и в карауле.
С непогоды в дом войдёшь,
Мягкий хлястик отстегнёшь,
Пусть буран стучит в стекло,
Под шинелью нам тепло.
Эх, солдатская шинель,
Скатка боевая!
Через тысячи дорог
Мы прошли, родная,
Аккуратно сшитая,
Пулями пробитая.
Помнят вековые ели,
Как мы на привалах пели,
Как в лесах среди метели
Укрывали нас шинели.
(«Шинель» // СП. 1943. 21 февр.)
По стихам Е. Осетрова можно проследить фронтовые маршруты, которыми он прошёл с боевыми товарищами, «историю» и «географию» его войны, до тяжёлого ранения в 1943 году. «Песня о Десне» (СП. 1943. 3 окт.) была одним из последних стихотворений с фронта. Судя по осетровским публикациям, весной 1944 он уже начал работать в редакции «Северной правды» (7 апреля был опубликован сделанный им обзор стихов, присланных в редакцию, — «Поэзия на войне»). На выход своих однополчан к западной границе он откликнулся стихотворением «Над Прутом» (СП. 1944. 8 апр,). По нему можно сделать вывод: всё-таки лучшие стихи о войне поэт-фронтовик пишет на войне, хотя это стихотворение содержало внешние эффекты:
…Какая радость, счастие какое
Встречать освобождение земли,
И пушкинское солнце Кишинёва
Уже видно солдатам издали!
Написанное вскоре «первомайское» стихотворение тоже нельзя отнести к удачам поэта: «…Идём за Отчизну, идём за Россию, / На запад, на запад — вперёд, / Пробитое пулями русское знамя / Как майское солнце встаёт…» (СП. 1944. 1 мая). Конкретика «ушла», ее вытеснили «общие слова». Евгений Осетров ещё напишет хорошие стихи о войне, когда война во всем ее облике оживет вновь в его памяти. Он одним из первых откликнется на мученическую смерть Юрия Смирнова («Бессмертен подвиг Юрия Смирнова…» // СП. 1945. 23 февр.) и опубликует очерк о его матери.
В конце войны Е. Осетров уже выходил к своей главной теме — осмыслению русской истории во всем ее масштабе и объеме как непрерывного процесса, потока времени, частью которого была и история Костромы, и затихающая война, и его собственная судьба:
…Здесь я понял — перед прошлым
Я всю жизнь в ответе.
Здесь меня на подвиг звал
Древнерусский ветер.
(«У стен Ипатьевского монастыря» // СП. 1944. 5 июля)
Ощущение «связи времен» закономерно привело его к оптимистическому выводу о «неистребимости» жизни уже в стихотворении «Я — русский человек»; включенном в первый выпуск «Костромского альманаха» (1946):
Мне кажется, что заколдован я,
Что пули не берут меня литые,
Что я — само кипенье бытия,
Что я бессмертен, как моя Россия.
Любовью безымянною храним,
Неистребим, как радость, как свобода,
Я — русский человек, я — верный сын
Великого, родного, богатырского народа.
Это — не просто слова, а выстраданное, добытое личным опытом. Подводя итоги сказанному об Осетрове, следует отметить: в течение войны он, и по количеству, и по качеству стихов быстро преодолев уровень «стихотворной самодеятельности», становится профессиональным поэтом. Завершая очерк о творчестве костромских поэтов-фронтовиков именем Е. Осетрова, нужно сказать: он был среди них одним из лучших, первых.

Поэты, работавшие в Костроме

Оставшиеся в Костроме поэты-костромичи были как бы «вторым литературным фронтом».
Особой общественной и творческой активностью отличался Николай Александрович ОРЛОВ. Страницы «Северной правды» 1941—1944 годов сохранили много его стихов, в которых можно видеть публицистические отклики «на злобу дня». В первые дни войны был создан агитплакат «За правое дело». Немного позднее напечатаны стихотворения «Мы отомстим» (СП. 1941. 16 окт.), «Мы гоним фашистов» (СП. 1942. 1 февр.), «На харьковском направлении» (СП. 1942. 29 мая), «Сталинград-богатырь» (СП. 1942. 23 окт.), «Сталинградская победа» (СП. 1943. 5 февр.) и др.; отрывки из поэмы «Севастополь», посвящённой героической обороне города, где 20 лет назад автор служил в морской авиации и публиковал свои первые «солнечные» стихи. Поэма заканчивалась утверждением неизбежности возмездия врагу:
…Оплатят фашисты суровый нам счет,
Могильной земли наглотаются вдоволь.
Добьём их и спросим: «А ну, кто еще
Желает задеть Севастополь?»
(СП. 1942. 24 апр.)
Стихи Орлова имели качества, присущие всей нашей поэзии первых месяцев и лет войны: агитационный характер, приоритет авторского ораторского голоса и скупость изобразительных средств, использование стилистических клише, заряженных внушающей силой слова; обращённого ко всем и к каждому в отдельности, использование рефрена, часто выносимого в заголовок, как, например, в стихотворении «Тот день придет»:
…Повсюду мир упрочится надолго,
Рты пушек, знаю, всюду замолчат.
И костромские девушки на Волге
Вновь песней встретят огненный закат.
Тот день придёт, я в это твёрдо верю,
Тот день придёт, его недолго ждать,
Страна залечит раны и потери
И будет вновь расти и расцветать.
(СП. 1942. 19 июля)
Другая группа стихов Орлова этих лет написана совсем иначе: в них автор не ораторствует, а рассказывает о себе и друзьях, о выступлениях в госпитале перед ранеными («Задушевные встречи», «В госпитале»), об ожиданиях вражеских авианалётов на Кострому («Затемнение»), о дежурствах на ночных улицах («Ночное дежурство») и других сторонах быта военных лет. Эти стихи и сегодня интересны содержащимися в них приметами прошлого. Наконец, война не отменила «мир чувств», и Н. Орлов продолжал заполнять свою «лирическую тетрадь» стихами о любви, о встречах и разлуках, о дружбе с замечательными женщинами, в том числе костромичками. Все названные и другие стихи автобиографического, «личного» характера поэт собрал недавно в вышедшей в г. Камышине книге «После встреч и разлук» (1994). «Пересказывать любовную лирику — дело неблагодарное. Её нужно читать… “наедине с собой”, чтобы вместе с поэтом пережить и радости, и муки, какие несёт в себе любовь. Особенно, когда «потрёпан жизнью», — справедливо сказано в рецензии на этот сборник (Мамонтов В. Как я мог без тебя? // Диалог. Газета, подготовленная Камышинским литобъединением «Родник». 1994. 24 дек.).
И, наконец, необходимо включить в обзор стихи Орлова, написанные после того, как в очередной раз судьба не только «потрепала», а взяла его в крутой оборот после ареста 1944 года. Эти стихи составили третью книгу поэта «Ордер на обыск. Стихи лагерных лет», тоже изданную в Камышине в 1992 году. Некоторые из них известны нам по публикациям в костромских газетах в связи с 90-летием Н. А. Орлова. К сожалению, в сборнике стихи не датированы, и невозможно определить, какие из них написаны во время, а какие — после войны (из заключения поэт освободился в 1951 году, ещё при жизни Сталина), но это и не так важно. Важно другое: публикации последних лет свидетельствуют о силе сопротивления человека бесчеловечным обстоятельствам ГУЛАГа. И среди этих публикаций займут своё место вышедшие в 1992 году книги — Анны Барковой «Избранное. Из гулаговского архива» (Иваново) и «Ордер на обыск» Николая Орлова.
Варлам Шаламов назвал свои рассказы «пощёчинами сталинско-брежневскому режиму»; так же можно именовать и стихи Орлова «Жизнь скользнула с откоса», «Под грязными нарами», «Охватила меня тюрьма», «Гуляет опричнина снова…», «Не вертухайся!», «Пурга полярная мне сердце остудила» и другие. «Прямое», разящее слово поэта клеймит виновников страданий миллионов советских людей, — от рядовых конвоиров до кремлёвских экспериментаторов:
…Конвоиры греются
У костра дымящего.
Лица у них зверские,
Лучше б не видать.
А у нас у каждого
Думушка щемящая:
Да за что же это
Должен я страдать?
Родина любимая
Для нас стала мачехой.
Её коммунисты сделали такой.
Опыт свой проделывать
Над Россией начали,
Вновь закрепостили
Наш народ родной.
(С. 15)
Что помогало преодолеть отчаяние, желание избавиться от мук самоубийством? Во второй части сборника Орлов сконцентрировал стихи, названия которых содержат ответ на этот вопрос: «Ваше письмо хорошее», «Заполярное лето», «Надежда», «Открытка», «Память». Одна из самых главных духовных опор — неподвластная ничему, кроме собственной воли поэта, возможность писать стихи:
Моя дорогая,
Я очень устал.
В тюрьме
Беспричинно сижу.
Я в мыслях давно уж
Верёвку достал
И узел
Для петли вяжу.
Как спрут
Охватила меня тюрьма
За чьи-то чужие грехи.
И, право, давно бы
Сошёл я с ума,
Да только
Спасают стихи.
В тюрьме я счастливее
Многих людей,
Которые здесь сидят.
Они лишены здесь
Работы своей
И целыми днями
Грустят.
Но кто у поэта
Отнимет слова?
Нет силы такой нигде.
На это
Бессильны даже права
Всесильного НКВД…
(С. 10—12)
Н. А. Орлову суждено было вернуться из воркутинской тундры, поселиться в Камышине-на-Волге, в 1950-е годы получить полную реабилитацию, стать членом Союза журналистов. Жизненные испытания не сломили его, о чём свидетельствует активная творческая работа поэта «камышинского периода» (с 1951 года до сегодняшнего дня) [1].
Заметную роль играл в литературной жизни Костромы и поэт Николай СОКОЛОВ, несмотря на тяжелую болезнь, надолго приковавшую его к постели. В 1944 году он вошел в бюро костромского литобъединения, затем, до отъезда в Москву на учебу и работу, стал его председателем. Уже в первый день войны он написал стихотворение «Ударил час»:
Ударил час…
Нас мать зовёт
На подвиг и на смерть.
Пехота грозная идёт,
Орлы взмывают в твердь.
Ударил час… Коварный враг
Напал на отчий дом.
Победоносный красный флаг
Мы в грозный бой несём.
Агрессор наглый, берегись!
Ответишь головой!
За Родину, за честь, за жизнь
Мы все идем на бой.
(СП. 1941. 28 июня)
Еще в довоенных стихах Соколова был заметно ощутим романтический мотив связи поколений, памяти о погибших в гражданскую войну. Теперь этот «романтический историзм» набирает силу. В стихотворении «Сестренка» молодое поколение «сороковых» принимает боевую эстафету от юности 1920-х:
Военные ветры раздули знамена,
Подернута мглой синева.
Сестренка махнула платком из вагона —
На фронт уезжает она.
И вспомнил я снова суровые годы.
Тогда разливалась весна.
Сестренка махала платком с парохода —
На фронт уезжала она…
Сестренка! Родная, в далекие годы
Сражаться вам, старшим, пришлось.
А младшие братья сегодня проходят
Свое испытание гроз.
И если удар наш неистов и страшен
Был черному войску тогда,
То опытность ваша и молодость наша
Сегодня развеют врага!
(СП. 1941. 9 окт.)
В стихотворении «Наш праздник» поэт во сне видит своих друзей по пионерскому детству уже солдатами, шагающими в колоннах военного первомайского отряда:
…И шли вы, шли в шинелях серых,
В шеренге доблестных солдат,
Мои друзья из пионеров,
Все, все товарищи подряд.
Он будет этот праздник! Будет,
Как за зимой приход весны…
Рёв атакующих орудий
Осуществляет наши сны.
(СП. 1943. 28 февр.)
Через два с небольшим года этот сон сбылся:
Прояснилось наше небо,
Освежённое грозой,
И гремит салют Победы
Над весеннею страной…
…Так шуми листвой весенней,
Проясняйся и сияй,
Наш в последний раз военный,
Наш победный Первомай!
(СП. 1945. 1 мая)
На волне победной радости весной 1945 года Соколов написал известную в те годы «Песню о Костроме», вероятно, не без влияния знаменитой песни М. Блантера на слова М. Исаковского «Где ж вы, где ж вы, очи карие?»:
…Ратный подвиг завершая,
Земляки-фронтовики
Вспоминают у Дуная
Костромские огоньки.
В Кострому приводят снова
Все дороги, все пути…
Лучше города родного
Во вселенной не найти…
(СП. 1945. 15 апр.)
Уже после войны Николай Соколов «дописал» хорошее, теплое стихотворение «Костя Булдаков» (1941—1946) — о друге детства, солдате, ставшем после войны преподавателем и ученым-историком, известным многим костромичам и бывшим студентам Костромского пединститута, где он читал курс отечественной истории:
…Возле Немана-реки
Тускло светятся штыки.
За мою родную Волгу
В бой уходят земляки.
И на Немане-реке,
От любимой вдалеке,
Костю минные осколки
Распластали на песке…
За Россию и за дружбу
Исполнял он честно службу:
Не кляня судьбы тяжелой
С вещевым ее мешком,
Географию прошел он
На колесах и пешком,
Из болота умывался,
Трижды с жизнью расставался,
Стал бойцом-большевиком,
И в историю ворвался
С остроблещущим штыком…
…Но чтоб с нынешнего века
Оставались на века
На дорогах человека —
Не следы его штыка,
А следы труда и мысли, —
Надо старые пути
Обойти и вновь осмыслить,
Надо сто наук пройти,
Надо всем наукам этим
Обучать скорей ребят —
Молодых хозяев света,
Мира будущих солдат.
Потому читает, пишет
Мой товарищ в тишине
И не чувствует, не слышит,
Как на радиоволне
Голос друга по эфиру
Облетает ночью высь
И звучит в его квартире:
«Где ты, Костя? Отзовись!»
(Соколов Н. Просторная земля: Стихи. Кострома, 1947. С.107—109)
Картина костромской поэзии военных лет была бы неполной без имени и стихов Веры СКВОРЦОВОЙ (1924—1955). Она приехала из блокадного Ленинграда с уже написанными там мужественными и искренними стихами (См. сборник: Скворцова В. Стихотворения. Лениздат, 1957). Эти качества были присущи её стихам и «костромского периода». В Костроме были написаны баллада «Бессмертие» о судьбе украинского юноши, влюбившегося в девушку-ленинградку и погибшего на «дороге жизни» через Ладогу (СП. 1943. 17 янв.), «Песня о Перекопе», «Два солдата» и другие произведения. Вера Скворцова часто читала стихи в литературной группе, на концертах, на радио, получая признание у слушателей, у строгого критика А. В. Чичерина и своих друзей.
Мы рассмотрели творчество тех костромских поэтов, чьи стихи появлялись в печати довольно часто. Наверное, «карта» костромской поэзии получилась более яркой и привлекательной, чем она была в действительности, так как, во-первых, внимание акцентировалось на лучших стихах, а во-вторых, некоторые факты оказались неупомянутыми, в частности и особенности стихи о Сталине. Это сделано намеренно, ибо нельзя же «в угоду моде» сегодня осуждать поэтов тех лет за упоминание имени Сталина или за посвящённые ему стихи. Достаточно сказать, что «про это» есть почти у всех поэтов, о которых мы говорили.
Сложнее вопрос о «хорошей» и «плохой» поэзии. У нас есть тенденция считать «плохой» публицистическую поэзию, хотя это неверно в такой же степени, как ценить стихи за «тенденцию» без учёта красоты поэтического слова. Редакция ещё могла иногда «простить» самодеятельного автора за неуклюжие, но искренние стихи и напечатать их в порядке исключения. Однако бесстрастность, отсутствие силы, тусклость образов в стихах профессиональных поэтов не получали снисхождения. Например, сборник стихов Марка Лисянского «Моя земля» (Ярославль, 1942) подвергся резкому разбору А. В. Чичерина (СП. 1942. 22 сент.).
Представляется методологически продуктивным и точным при оценке поэзии военных лет суждение А. Т. Твардовского в статье «Поэзия Михаила Исаковского». Исходя из тезиса: главные достоинства поэзии — искренность и правдивость, он доказал: «Исаковский — один из самых наглядных примеров верности этим принципам… Личный облик поэта представляется в органическом единстве с его творчеством. И поэтому голос его всегда искренен, даже тогда, когда он служит преходящему, газетно-публицистическому назначению». В стихотворении «Русской женщине» Твардовский увидел поразительный пример «соединения» «слов газетно-пропагандистского обихода… со словами такой сердечности, точно они обращены к родной матери, любимой жене или сестрёнке…». Вот и следует, оценивая стихи поэтов-костромичей, созданные в годы войны, исходить из этих критериев, ставя перед собою вопрос: есть ли в них искренность? Так как ее нельзя имитировать, она либо есть, либо ее нет. Соотнося стихи поэтов-костромичей с реальностью войны, убеждаешься в правдивости и искренности большинства из них.

Отражение войны в прозе 1941—1945 годов

Что было востребовано самой обстановкой Отечественной войны? Прежде всего, публицистическая поэзия и проза. Вот почему уже в июле 1941 года «Северная правда» в нескольких номерах публикует цикл статей «Костромичи в борьбе за Родину», написанных учителем средней школы № 29 И. ШАБАТИНЫМ. В них с уходящими на фронт костромичами как бы «говорили» десятки поколений их предков, сражавшихся в рядах ратников Александра Невского и Дмитрия Донского, у Плещеева озера, освобождавших русскую землю от польско-литовских интервентов и полчищ Наполеона.
Публицистически заострёнными были периодические выступления в газете и на литературных вечерах А. В. ЧИЧЕРИНА, посвящённые литературным юбилеям, спектаклям театра, военной публицистике И. Эренбурга и А. Толстого и т. п. Например, в первые дни войны в статье к 100-летию гибели М. Ю. Лермонтова он писал: «Поэзия Лермонтова… воодушевляет юное поколение советской страны на невиданные подвиги в борьбе с вражескими полчищами во имя родины, которую так любил гениальный поэт…» (СП. 1941. 27 июля). Современный подтекст имела прочитанная им на собрании литгруппы и получившая одобрение историческая новелла о борьбе испанцев с французскими оккупантами в 1806 году (СП. 1943. 10 февр.).
Жизнь костромичей первых двух лет войны нашла отражение в очерках Галины ОСТАПЕНКО. Она писала о семьях, из которых ушли на фронт несколько сыновей, приняв военную «эстафету» от своих отцов, участников первой мировой и гражданской войн (СП. 1941. 13 нояб.). О молодых ткачихах, которые стали сандружинницами и отправились на фронт или работали в развёрнутых в Костроме госпиталях («Боевые подруги» // СП. 1941. 21 дек.). О донорах и организованной в городе врачом М. А. Державцом (это его вспоминают на фронте бойцы в стихотворении М. Кулапина «Родом с Волги» (СП. 1943. 14 авг.)) станции по переливанию крови («Доноры» - СП, 1941, 18 ноября). О костромском Доме малютки, принявшем детей-сирот из Ленинграда, Карелии и с Украины («Дети ждут» // СП. 1942. 6 мая; «Это наши дети!» // СП. 1942. 26 марта). Об учащихся ремесленных училищ («Сила, ловкость, умение» // СП. 1942. 11 июня), о школьниках, собиравших деньги на боевой самолёт («В школе № 29» // СП. 1941. 9 дек.). Одобрительный отзыв получил рассказ Г. Остапенко «Родня» о судьбе женщины и ее маленькой дочери, чудом вырвавшихся из фашистского застенка и оказавшихся среди пассажиров тылового поезда, потрясенных их историей. В рецензии на «Ярославский альманах», перепечатавший «Родню» из «Северной правды» от 29 марта 1942 года, рассказ Г. Остапенко был назван «хорошо сделанным» по критериям литературного мастерства (Смирнов А. А. Ярославский альманах: [Рецензия] // Северный рабочий. 1942. 10 дек.).
Вячеслав Алексеевич ЛЕБЕДЕВ посвящает свои очерки бригаде костромских столяров, сделавших для фронта 35 тысяч первоклассных лыж («Мастерство» // СП. 1942. 1 мая), пожилым мастерам-рационализато- рам текстильной фабрики («Нестареющие старики» // СП. 1942. 14 мая), сельским труженицам («Трактористка Нюра» // СП. 1942. 20 мая), ком-сомолкам-работницам «Рабочего металлиста», вышивавшим кисеты для красноармейцев («Самому веселому» // СП. 1942. 25 окт.), труженикам совхоза «Караваево», выведшим в годы войны новую породу скота (позже он написал об этом роман «Млечный берег»). Интересен «именной» очерк-портрет В. Лебедева «Мать восьмерых патриотов» (СП. 1944. 8 марта) о Елене Ильиничне Кутьиной, воспитавшей для страны ее защитников и специалистов-тружеников.
Надо заметить, что факты реальной жизни города и края отражались главным образом именно в жанре очерка — «производственного», «портретного» и др. Рассказ о жизни «тыла» встречался крайне редко. Конечно, в годы войны очерк и рассказ имели много общего: очерк заимствовал у рассказа сюжетную заострённость, а рассказ у очерка — документальную достоверность. В. ЛЕБЕДЕВ тем не менее стремился чётко обозначить жанр своих произведений (см.: Писатели Костромы. Библиогр. указ. Кострома, 1981. С. 35—37), «отличить» рассказ от очерка. «Потомок Сусанина», «Пятеро братьев» правомерно названы им «рассказами». Почему? Рассказ более чуток к противоречиям человеческого характера и общественной жизни, которые придают повествованию новеллистичность, остроту. В «Потомке Сусанина» В. Лебедев показал драму человека, прозванного земляками «потомком» потому, что он всю жизнь переживал исчезновение памятника Сусанину с костромской площади. Коллизия «снимается», разрешается следующим образом: Федор Васильевич Булавин в годы войны жертвует 70 млн. рублей на строительство танковой колонны имени Сусанина; т. е. своеобразного «памятника» патриоту-костромичу, а его прозвище как бы «раскавычивается» (СП. 1943. 1 янв.).
В рассказе Лебедева «Пятеро братьев» (СП. 1943. 28 февр.) конфликт между братьями Бурковыми, входившими в «именной», семейный расчёт дальнобойного орудия, разрешается после прибытия на фронт их отца Епифана, ветерана «первой германской», тоже артиллериста. Рассказ завершается выводом: «…Вместе теперь постреляем по Гитлеру…».
Кроме Г. Остапенко и В. Лебедева, жизнь Костромы и районов края отражали иногда К. Абатуров, Н. Саламанов, Н. Орлов, А. Часовников.
Их традиции были подхвачены вернувшимся после ранения в 1944 году в Кострому Е. ОСЕТРОВЫМ, опубликовавшим в конце войны очерки о тружениках города и деревни, учителях-орденоносцах и воинах-костромичах, добивавших врага: «Горячая любовь к делу» (СП. 1944. 22 дек.), «Люди одного колхоза» (СП. 1945. 12 янв.), «Герои последних боёв» (СП. 1945. 1 мая) и др.
Очерки профессиональных писателей и журналистов были весомым вкладом в тот постоянный и обычный газетный материал разных жанров, который в качестве своеобразного «зеркала» костромской истории военных лет является сейчас бесценным «кладом» для костромских краеведов.
Обратимся теперь к фронтовому очерку и рассказу, в которых военные будни и подвиги бойцов и командиров, в том числе костромичей, представали увиденными глазами их авторов — А. Гусева, Ф. Кулькова, Е. Осетрова, А. Румянцева, Н. Скопца и других.
По количеству опубликованного в «Северной правде» материала первое место принадлежит Федору КУЛЬКОВУ. В одном из очерков есть краткие биографические сведения о школьном детстве автора: сержант Кульков вспоминает, как учитель Чернопенской школы Евдоким Николаевич Соколов по субботам читал ученикам произведения русских писателей. Видимо, не без влияния учителя у мальчика из с. Качалова возникло желание не только читать, но и писать, и он стал селькором, а на фронте — военкором. С сентября 1942 по март 1945 годов он прислал в «Северную правду» несколько десятков корреспонденций, очерков, рассказов. Многие из них объединялись в тематические циклы, например, «Рассказы об отваге», записанные со слов опытного разведчика и его товарищей, совершавших удачные вылазки в немецкий тыл (СП. 1942. 13 сент.); «Фашистские изверги» — о фактах издевательства белофиннов над пленными красноармейцами и надругательства над трупами наших бойцов (СП. 1942. 8 окт.); «Так дерутся советские воины» — об умелых действиях артиллеристов, миномётчиков и снайперов (СП. 1942. 24 окт.); «Удары по тылам врага» — о боевых успехах саперов (СП. 1943. 18 июля) и т. п. Большинство очерков Кулькова — «событийные», т. е. повествующие о необычном, ярком фронтовом эпизоде. Таков, например, очерк «Поединок пушки с танками» — о дуэли артиллерийского расчета с двенадцатью танками врага, из которых было подбито шесть (СП. 1944. 9 янв.).
Но Ф. Кульков написал немало и «портретных» очерков. Как раз первым был опубликован «Механик Булыгин» (СП. 1942. 5 сент.). В нем рассказывалось о ярославце с автозавода, ставшем на фронте умелым авторемонтником. Следующим стал очерк о снайпере Зайнутдинове, на счету которого было уже 112 убитых фашистов («Грозная сила» // СП. 1942. 13 сент.). Газета неоднократно писала о воинской доблести нашего земляка Николая Васильевича Пащинина (в других публикациях — Пащенина), бывшего мастера с «Красной маёвки», ставшего на фронте бесстрашным и умелым связистом. Не раз о нем и других друзьях-связистах полка, в котором служило много костромичей, писал Ф. Кульков. Он же в очерке «Месть за друга» (СП. 1944. 2 апр.) поведал о гибели героя в бою с прорывающимися из окружения немцами.
Большой заслугой наших журналистов являлась запись ими устных народных рассказов о войне, особенно о немецкой оккупации. Делал это и Кульков в уже упомянутом цикле «Фашистские изверги», а также в очерках «Жизнь в неволе» (СП, 1944, 1 марта), «Страшный костер» и «В Молдавии» (СП. 1944. 16 и 17 мая), «Кровь и пламя» (СП. 1944. 22 июля).
Значение очерков Кулькова не только в том, что в них отразились события 1942—1945 годов, но и в том, что они вели читателя-костромича по местам боевых действий от Карелии до Молдавии.
Публикации Евгения ОСЕТРОВА имели разную жанровую форму. Первой из них было публицистическое обращение-письмо к боевым товарищам. Начав его с рассказа о том, как «узбек из Ферганской долины, парень с золотого Урала и я — волжанин» читают друг другу письма из дома и вспоминают родину, он закончил его так: «…я видел сожженные деревни под Тулой, поруганную Ясную Поляну, развалины г. Алексина, я слышал, что рассказывали люди, освобожденные от немцев. Сердце леденит от этих рассказов. Хочется идти в бой и уничтожить эту фашистскую сволочь. Мы не боимся смерти, потому что позади нас милая земля русская, наш дом, и мы не хотим, чтобы эта земля, этот дом были сожжены и опоганены немцами…» (Красноармеец Е. Осетров. Совместными усилиями разобьём врага! // СП. 1942. 24 окт.). Осетров присылал с фронта «страницы из записной книжки», в которую заносил интересные эпизоды, факты, «случаи» из жизни на войне: встречу с «сыном полка» («Мальчик из Серебряной Музги: (Из записной книжки)» // СП. 1943. 30 мая), рассказ о пожилой женщине, пленившей в подвале двух немцев-мародеров («Случай в лесной сторожке» // СП. 1943. 17 июля), рассказ о «выдумке» артиллерийского разведчика, корректировавшего огонь наших батарей из гнезда аиста («Из записной книжки. В гнезде аиста» // СП. 1944. 19 янв.).
Интересны были и фронтовые очерки Николая СКОПЦА: «Три товарища» — о боевых друзьях из Омска и Одессы, поклявшихся отомстить за костромича Василия Серова (СП. 1943. 21 февр.); «Встреча (Фронтовая быль)» — о ветеране первой мировой войны Степане Ляхнове, ставшем наводчиком орудия в батарее своего сына (СП. 1943. 5 мая). Если эти очерки по своей сюжетной организации приближаются к рассказу, то другие — «К мести!» и «Отомстим за муки товарищей!» — к публицистической статье, о чем свидетельствуют и названия, и их стиль: «…в сердце твоё, боец, стучит пепел трех казненных красноармейцев. Перед глазами встают их изуродованные, обгоревшие трупы. Мсти за них жестоко, товарищ, мсти до тех пор, пока не будет уничтожено племя фашистов!» (Скопец Н. К мести! // СП. 1943. 2 июня).
Очерки военного корреспондента «Северной правды» майора А. ГУСЕВА напоминают очерки Ф. Кулькова, но они более лаконичны и сдержаны по манере письма. Главное в них — сообщение, информация, что и является основным смыслом корреспонденции. Как правило, в центре очерков Гусева — боевые подвиги воинов разных армейских «профессий»: бронебойщиков («Истребитель вражеских танков» // СП. 1943. 29 мая), пехотинцев-мастеров штыкового боя («Рукопашная схватка» // СП. 1943. 3 окт.), саперов («Бесстрашные» // СП. 1943. 16 июня), снайперов («Мститель» // СП. 1943. 23 нояб.), разведчиков («Разведчики» // СП. 1944. 5 марта), танкистов («Экипаж машины боевой» // СП. 1943. 27 июня) и др.
Названные авторы чаще других публиковали в газете «фронтовую прозу». Иногда встречаются очерки и рассказы Алексея Румянцева, М. Кулапина, а также литераторов-ярославцев.
Таким образом, в костромской прозе 1941—1945 годов отразилась история и география войны, в ней воссоздана «портретная галерея» её тружеников и героев. Выполняя эти главные задачи, писатели-костромичи заняли своё, пусть и скромное, место в рядах русских литераторов, внесших лепту в Победу над фашизмом.

Печатается по изданию: Костромская земля: Краеведческий альманах Костромского общественного фонда культуры. Кострома, 1999. Вып. 4. С.272—298.
[1] Николай Александрович Орлов умер в Камышине летом 1999 года. Об этом сообщила автору дочь поэта.

понедельник, 16 февраля 2015 г.

Большая часть Костромского края входила в состав Ярославской области


6 мая 1937 года. Музыкальная школа Костромы. Инсценировка «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!» Дети обращаются к плакату, на котором Сталин обнимает Гелю (Энгельсину) Маркизову, отец которой через год после встречи с вождём был расстрелян, а мать арестована

 22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Уже в августе 1941 года немецкая авиация начала бомбёжки Ярославля (напомним, что в то время Кострома и большая часть Костромского края входили в состав Ярославской области). В октябре 1941-го, обходя Москву с севера, немцы вплотную приблизились к границам Ярославской области, и наш край непосредственно ощутил на себе страшное дыхание войны. Немецкая авиация бомбила Ярославль, Рыбинск, Тутаев, Данилов и Любим. Вражеские самолеты появлялись над Костромой, Нерехтой и Галичем, их появление сопровождал жуткий вой сирен воздушной тревоги... В ночное время всполохи и зловещий гул бомбёжек областного центра были хорошо видны и слышны в Костроме и её окрестностях. Осенью 1941 года немцы многократно бомбили Буй – важнейший железнодорожный узел края.
7 ноября 1941 года, когда немцы стояли уже в тридцати километрах от Москвы, на Красной площади столицы состоялся традиционный военный парад в честь 24-й годовщины Октябрьской революции. Нельзя не отдать должного Сталину, несмотря на огромный риск, – ведь немецкая авиация регулярно совершала налеты на Москву, – решившемуся на проведение парада.
Сталин поднялся на трибуну ленинского Мавзолея в 8 часов. Как на Верховном Главнокомандующем, как ни на ком другом, на нём лежала огромная личная ответственность за то, что в 1941 году враг оказался у самых стен Москвы. Но в это утро, на трибуне Мавзолея, на фоне священных стен и башен Кремля, Сталин был национальным вождём, руководителем страны, ведущей борьбу не на жизнь, а на смерть. Он обратился к армии и всем гражданам СССР с небольшой речью, проникнутой уверенностью в нашей грядущей победе. Чеканя шаг под музыку оркестра, войска прошли мимо Мавзолея, мимо памятника Минину и Пожарскому, воздвигнутому некогда благодарной Россией в память об освобождении Москвы в пору Смутного времени. Фигуры великих предков словно провожали тех, кто возвращался на позиции, чтобы ценою своих жизней вновь спасти Москву...
Значение самого факта парада 7 ноября и выступления на нём Сталина трудно переоценить. После страшных месяцев лета и осени, когда наша армия непрерывно отступала, люди поняли, что столицу не сдадут, что за неё будут сражаться до конца.
Ровно через год – 7 ноября 1942 года, в разгар Сталинградской битвы, Сталин выступил с докладом на торжественном заседании Моссовета, посвящённом 25-й годовщине Октябрьской революции. Несколько дней спустя члены колхоза «Красный доброволец» Избердеевского района Тамбовской области «в ответ на доклад» вождя выступили с почином о сборе средств на строительство танковой колонны «Тамбовский колхозник». Почин этот, естественно, был организован «сверху», но, как и всегда, изображалось, что он идёт «снизу» – от широких колхозных масс. Пример тамбовцев, как писала в те дни «Правда», «воодушевил всех колхозников советской страны»52, и организованный обкомами партии сбор средств на строительство новых танковых колонн развернулся повсеместно. В начале декабря 1942 года члены колхоза «Восход» Ярославского района, поддержав почин тамбовцев, выступили с инициативой о сборе средств на танковую колонну своей области. Первоначально колонну предполагалось назвать по общему шаблону – «Ярославский колхозник», однако вскоре ей было решено дать другое имя. Во второй половине декабря группа колхозников из Сусанинского района обратилась в Ярославский обком ВКП(б) с письмом, – скорее всего, в самом обкоме и написанном, – в котором говорилось: «Великий патриот земли русской Иван Сусанин отдал свою жизнь за Родину. Следуя патриотическому почину тамбовских колхозников, мы, колхозники и колхозницы колхозов имени НКВД, имени Сталина, имени Фрунзе, имени Молотова, «Красное Знамя», имени Калинина и другие, Сусанинского района, собрав на строительство танковой колонны 900 тысяч, просим обком ВКП(б) присвоить ей имя народного героя нашего земляка Ивана Сусанина. Пусть танки с именем Ивана Сусанина беспощадно громят гитлеровских бандитов. Пусть имя Ивана Сусанина зовёт наших родных красных воинов вперёд, на разгром врага»53.
Одновременно с этим письмом в газетах были опубликованы две телеграммы: одна – первого секретаря Ярославского обкома партии А. Н. Ларионова Сталину, гласившая: «Москва, ЦК ВКП(б), товарищу Сталину. Колхозники и колхозницы Ярославской области, по примеру тамбовских колхозников, в течение нескольких дней собрали 70 миллионов рублей на строительство танковой колонны и просят Вас, товарищ Сталин, присвоить танковой колонне Ярославских колхозников имя русского народного героя, ярославского земляка, Ивана Сусанина. Сбор средств продолжается»54, и вторая – ответ Верховного Главнокомандующего: «Передайте колхозникам и колхозницам Ярославской области, собравшим 70 миллионов рублей на строительство танковой колонны имени Ивана Сусанина, мой братский привет и благодарность Красной Армии. И. Сталин»55.
Таким образом, присвоение танковой колонне имени Сусанина было санкционировано на самом высоком уровне. Разумеется, по поводу сталинской телеграммы по всей области прошли митинги трудящихся, а обком и облисполком выступили со специальным обращением «Ко всем колхозникам и колхозницам, ко всем трудящимся Ярославской области», в котором говорилось: «Товарищи колхозники и колхозницы! В ответ на телеграмму товарища Сталина усилим сбор средств на строительство мощной танковой колонны ярославских колхозников имени Ивана Сусанина. Все колхозники и колхозницы нашей области должны стать активными участниками сбора средств на танковую колонну»56.
В апреле 1943 года старший зоотехник находящегося вблизи Костромы племсовхоза «Караваево» С. И. Штейман передал в фонд обороны полученную им Сталинскую премию в сумме сто тысяч рублей, попросив в письме на имя Сталина, опубликованном во всех газетах, построить на эти деньги самолёт, назвав его именем народного героя Ивана Сусанина57. В ответной телеграмме Сталина ему говорилось: «Примите мой привет и благодарность Красной Армии, Станислав Иванович, за Вашу заботу о воздушных силах Красной Армии. Ваше желание будет исполнено. И. Сталин»58. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 13 августа 1944 года произошло образование Костромской области – фактически восстановление Костромской губернии59*. Разумеется, этот указ был принят с санкции Сталина.
* Костромская губерния подверглась упразднению в 1929 году, когда её территория вместе с бывшими Ярославской, Владимирской и Иваново-Вознесенской губерниями вошла в состав огромной Ивановской промышленной области (ИПО). В 1936 году из состава ИПО была выделена Ярославская область, в которую входила большая часть бывших Ярославской и Костромской губерний. В 1944 году из Ярославской области выделилась Костромская область, при этом к ней отошел ряд районов из состава Ивановской и Горьковской областей, ранее входивших в Костромскую губернию.
Победа в Великой Отечественной войне вознесла имя Сталина на недосягаемую высоту.
А. Т. Твардовский позднее писал об этом времени:
Салют!
И снова пятилетка.
И всё тесней лучам в венце60.
До войны в Костроме не было крупных памятников Сталину. Они появились в нашем городе в первые послевоенные годы.
В 1949 году Сталину официально исполнялось 70 лет. Как и вся страна, Кострома участвовала во «Всенародном социалистическом соревновании в честь 70-летия товарища И. В. Сталина».

Начало 50-х годов ХХ века. Памятники Сталина и Ленину в Парке культуры и отдыха имени В. И. Ленина. В нише памятника Ленину – большой портрет Сталина
В преддверии юбилея в Костроме было решено установить как бы главный памятник вождю в Костромской области. Выбор места для него пал на тот же Парк культуры и отдыха имени В. И. Ленина, где с 1928 года находился памятник Ленину. В конце августа 1949 года памятник Сталину был установлен у главного входа в парк со стороны улицы Чайковского*.

* До революции эта небольшая улица называлась Ильинская (костромичи её обычно именовали Ильинкой). Такое название она получила по церкви Ильи Пророка, полуразрушенная часть здания которой сохранилась доныне (ул. Советская, д. 4). После революции это «религиозное» название, конечно, не имело шансов уцелеть. Вначале улицу переименовали в Бульварную, а в 1940 году, когда в СССР отмечалось 100-летие со дня рождения П. И. Чайковского, старинной Ильинке присвоили имя великого композитора61.


Памятник представлял собой стоящего Сталина, одетого в полувоенный китель, в сапогах и с какими-то бумагами в левой руке. Примечательно, что фигура Сталина стояла спиной к Ленину, который со своего высокого постамента указывал рукой в спину своему преемнику. Обычно, когда рядом ставили памятники Ленину и Сталину, они смотрели друг на друга. Однако в условиях костромского парка если бы Сталина поместили лицом к Ильичу, то он встал бы спиной к главному входу в парк. Поэтому вождей и пришлось выстроить как бы в затылок друг другу.
В номере от 28 августа 1949 года «Северная правда» поместила фотографию памятника с подписью: «В Костромском парке культуры и отдыха установлена скульптура Иосифа Виссарионовича Сталина»62. Как ни странно, ничего не сообщалось о торжественном открытии памятника, о произнесённых речах и т. п.
С появлением второго языческого идола сакральное, священное значение Парка культуры и отдыха имени В. И. Ленина возросло многократно. Идол Сталина также требовал себе жертв (об этом чуть ниже).
В день 70-летия Сталина, 21 декабря 1949 года, в Костроме в театре имени А. Н. Островского состоялось торжественное заседание обкома и горкома партии, облисполкома и горисполкома, областного совета профсоюзов, обкома и горкома комсомола. Заседание открыл председатель облисполкома А. В. Куртов (первый секретарь обкома И. С. Кузнецов во главе делегации области находился на торжествах в Москве). Под бурные и продолжительные аплодисменты был избран почётный президиум во главе со Сталиным. С большим подъёмом участники заседания приняли приветственное письмо «великому вождю советского народа»63.
Другой памятник – скульптура «В. И. Ленин и И. В. Сталин» – был установлен на Советской площади Костромы через два года, в 1951 году.
Советская (до 1918 года – Воскресенская) площадь – старейшая площадь Костромы. Она появилась, скорее всего, в начале XV века, когда в районе современного парка был построен второй Костромской кремль. По-видимому, с того же времени площадь называлась Воскресенской – по стоящей на ней церкви Воскресения Христова. Учитывая положение церкви и её посвящение, можно уверенно полагать, что она (как, например, и храм Василия Блаженного в Москве на Красной площади) являлась памятником какому-то военному эпизоду в истории Костромы. В XVIII веке деревянную церковь сменили два каменных храма – Воскресенский и Георгиевский, которые в течение последующих полутора веков определяли собой архитектурный облик площади. К первой Октябрьской годовщине Воскресенскую площадь переименовали в Советскую, а в начале 20-х годов оба храма на ней были закрыты. 5 ноября 1927 года – в канун 10-летия Великого Октября – в Георгиевском храме открылся так называемый Дом обороны, находившийся в ведении ОСОАВИАХИМа64. В Воскресенской церкви тогда же устроили настоящую газовую камеру, куда запускали людей в противогазах65. В период «великого перелома», когда антирелигиозная нетерпимость достигла своего пика, здания давно закрытых храмов на площади решили снести. Первым, весной 1930 года, был разрушен Воскресенский храм66. К празднику 1 Мая от него не осталось уже и следа. К 1932 году эту же участь разделил и Георгиевский храм.
7 ноября и 1 Мая по Советской площади проходили праздничные демонстрации. Поэтому с первых послереволюционных лет установилась традиция ставить здесь большую трибуну, с которой руководство губернии (области) и города приветствовало колонны трудящихся.
Как известно, в Москве главная трибуна для руководства находилась на ленинском Мавзолее – этом коммунистическом храме, в котором покоилась главная святыня страны Советов – «мощи» основателя партии и советского государства. Главная трибуна Костромы, как и все подобные ей, также, по сути, являлась святилищем, задник которой представлял собой своеобразный «иконостас», на котором находились главные коммунистические «иконы» – портреты основоположников марксизма-ленинизма и членов Политбюро ЦК партии. С каждым годом портреты Сталина на трибуне становились всё больше и больше, к началу 50-х годов достигнув просто исполинских размеров. В пролетарские праздники колонны демонстрантов не просто проходили мимо трибуны, на которой находилось начальство и передовики труда, они словно поклонялись богам коммунистической религии.
Летом 1951 года на Советской площади был разбит существующий доныне сквер, в центре которого установили скульптуру «В. И. Ленин и И. В. Сталин» (она стояла примерно напротив дважды в году появляющейся на площади трибуны). Работы в сквере завершились осенью – в канун 34-й годовщины Великого Октября67. В каком-то смысле сквер на площади появился затем, чтобы фигуры Ленина и Сталина получили достойную оправу.
Скульптура, изображающая двух беседующих вождей в одинаковых полувоенных кителях, была типовая. Подобные ей, побольше и поменьше, стояли тогда по всему Советскому Союзу. Группа представляла больного Ленина в Горках, которого приехал навестить его любимый ученик и верный соратник. Сидящий на лавочке Ленин с любовью смотрел на стоящего перед ним Сталина, который почтительно взирал на учителя сверху вниз.
Данная скульптурная группа являлась как бы иллюстрацией к популярной песне тех лет на слова М. Исаковского «Два сокола», в которой говорилось:
На дубу зелёном,
Да над тем простором,
Два сокола ясных
Вели разговоры.
А соколов этих
Люди все знали:
Первый сокол – Ленин,
Второй сокол – Сталин.
Ой, как первый сокол
Со вторым прощался,
Он с предсмертным словом
К другу обращался:
«Сокол ты мой сизый, –
Час пришел расстаться, –
Все труды, заботы
На тебя ложатся».
А другой ответил:
«Позабудь тревоги:
Мы тебе клянемся –
Не свернём с дороги!»
И сдержал он клятву,
Клятву боевую:
Сделал он счастливой
Всю страну родную68.
Нам не удалось найти сведений о точном времени появления в Костроме ещё одного памятника Сталину, который стоял возле железнодорожного вокзала. По воспоминаниям старожилов, он возник здесь на рубеже 40-х и 50-х годов: или в 1949 году – к юбилею вождя, или в самом начале 50-х годов. Памятник Сталину стоял напротив здания вокзала посредине Привокзальной площади, так что вождь как бы встречал всех приезжавших в город.
Данная скульптура также являлась типовой. Она, как и бесчисленное множество подобных ей, вела своё происхождение от грандиозных сталинских монументов скульптора С. Д. Меркурова, которые в конце 30-х годов появились в Москве на ВСХВ (позднейшей ВДНХ) и в Дубне, в том месте, где канал Москва – Волга соединялся с Волгой. Стоящий Сталин – в расстёгнутой шинели, с правой рукой, заложенной за борт кителя, был как бы погружён в высокую думу и в то же время с чувством удовлетворения взирал на расцветшую под его руководством советскую страну.
В марте 1952 года Кострома впервые в советское время отметила юбилей – 800 лет со дня основания (после того, как в 1947 году отпраздновала своё 800-летие Москва, в жизнь страны вернулся обычай отмечать юбилеи древних городов). Разумеется, вспоминая многовековую историю Костромы, в числе главных её событий называли приветствие, присланное Сталиным в 1928 году. 16 марта 1952 года, в день, когда официально праздновалось 800-летие города, в передовице «Северной правды» говорилось: «С этими словами сталинского привета живут и работают костромичи. С этими словами они вместе со всем советским народом боролись за досрочное выполнение сталинских пятилеток, мужественно бились против гитлеровских захватчиков в годы Великой Отечественной войны, неутомимо трудятся в послевоенное время, внося свой вклад в дело строительства коммунизма, в дело мира во всём мире»69. В том же 1952 году в Костроме появился проспект Сталина (современный проспект Мира). Предыстория его возникновения такова. Если улицы Ленина и Троцкого* появились в Костроме уже в 1918 году – к первой Октябрьской годовщине (в честь вождей революции были переименованы Еленинская и Ново-Троицкая улицы), то улица Сталина в Костроме возникла лишь спустя семь лет. 2 марта 1925 года Костромской горисполком (скорее всего, по распоряжению губкома партии) переименовал в честь Генерального секретаря ЦК ВКП(б) окраинную Лазаревскую улицу**71. Одно это ясно показывает, как невысок ещё был рейтинг Сталина в стране к началу 1925 года.
В 1934 году один из костромичей возмущался тем, что «имя великого вождя дали наиболее захолустной улице»72. Наверняка руководство Костромы хорошо понимало, что с выбором улицы, удостоенной чести носить имя Сталина, получилось не очень удачно. Однако и исправить данную ошибку было не так-то просто. Ведь для этого требовалось присвоить имя Сталина какой-то центральной улице, а бывшую Лазаревскую, во избежание неизбежной путаницы, как-то снова переименовать. Здесь вставали две трудности. Во-первых, все наиболее «приличные» центральные улицы после революции уже получили названия, посягать на которые было нельзя (ул. Советская, ул. Ленина, ул. Свердлова и др.). Во-вторых, – и это, наверное, являлось главным, – как решиться переименовать (хотя бы и с самыми лучшими намерениями) улицу Сталина! Да и в честь чего или кого можно было её переименовать? На решение этой дилеммы отважились лишь в начале 50-х годов.
* Улица Троцкого исчезла в Костроме в апреле 1929 года, вскоре после того, как 10 февраля того же года сам Л. Д. Троцкий был выслан за пределы СССР. В начале апреля 1929 года в Костроме развернулась короткая, но шумная кампания за переименование этой улицы. С поразительной быстротой, «исполняя пожелания рабочих, неоднократно высказываемые ими на общих собраниях», горсовет постановил «переименовать улицу Троцкого в улицу Козуева»70. Напомним, что К. Н. Козуев (1887 – 1907 гг.) – революционер-боевик, убивший нескольких сотрудников полиции и повешенный на окраине Костромы в 1907 году.
** Лазаревская улица (современная ул. Ивана Сусанина) называлась так, потому что вела к находящемуся на окраине города Лазаревскому кладбищу.
Осенью 1952 года, незадолго до открытия XIX съезда партии, в Костроме произошла своеобразная рокировка. В честь вождя переименовали улицу Луначарского* (так с 1918 года называлась Павловская – одна из центральных улиц города). Причём с переименованием изменился и её статус: она была повышена до проспекта, став проспектом Сталина. Одновременно улицу Сталина переименовали в улицу Ивана Сусанина.
* Улица Павловская стала улицей Луначарского, видимо, не случайно. В 1918 году к первой Октябрьской годовщине в Костроме был открыт Рабоче-крестьянский университет, главное здание которого – бывшее Дворянское собрание, находилось на этой улице, в связи с чем её и переименовали в честь наркома просвещения РСФСР А. В. Луначарского.
К сожалению, точная дата одновременного переименования улицы Луначарского в проспект Сталина и улицы Сталина в улицу Ивана Сусанина нам неизвестна. Документов горисполкома на этот счёт после пожара в областном архиве в 1982 году не сохранилось. Поскольку новые названия улиц встречаются в объявлениях в «Северной правде» начиная с 10-х чисел октября 1952 года, можно уверенно полагать, что переименование произошло или в конце сентября, или в самых первых числах октября, в канун XIX съезда партии, начавшего свою работу 5 октября 1952 года.
Наверное, в руководстве долго думали о том, какое новое название дать улице Сталина. Улица Ленина уже имелась. Присвоить ей имя кого-то из ближайших соратников вождя – Молотова или Маленкова – являлось политически рискованным. В конце концов нашли вариант, подходящий по всем статьям, – улица Ивана Сусанина. Народный русский герой был сочтён фигурой, достойной заменить собой вождя всего прогрессивного человечества.
Поразительно, но о том, что одна из центральных улиц Костромы стала проспектом Сталина, «Северная правда» своих читателей не проинформировала. Причины этого понять несложно. Видимо, в руководстве так и не придумали, как и какими словами уведомить граждан о том, что в городе исчезли улицы
Сталина и Луначарского. Всё-таки первый советский нарком просвещения по-прежнему считался культовой фигурой, он не был ни репрессирован, ни разоблачён за что-нибудь посмертно, как некоторые представители ленинской гвардии (а только в таких случаях все названия в их честь отправлялись на свалку истории). Переименование произошло негласно, костромичей поставили уже перед свершившимся фактом. Спросить же мнение жителей обеих переименованных улиц, разумеется, никому не пришло и в голову.
Весь конец 1952 года в Костроме, как и во всём Советском Союзе, прошёл под знаком приближающегося XIX съезда ВКП(б). 22 сентября 1952 года на IV Костромской областной партийной конференции прошли выборы делегатов съезда. Первыми делегатами, – разумеется, под бурные и продолжительные аплодисменты – конференция избрала товарищей И. В. Сталина, Г. М. Маленкова и В. М. Молотова (конечно, данное избрание носило символический, ритуальный характер, подобно тому, как на выборах во все Советы не ниже областных Сталин и члены Политбюро повсеместно выдвигались автоматически). Реальными делегатами было избрано семь человек: первый секретарь обкома партии А. И. Марфин, председатель облисполкома Г. В. Хорьков, первый секретарь Костромского горкома партии А. В. Задвижкин, первый секретарь Костромского райкома партии А. Н. Марков, первый секретарь Костромского обкома ВЛКСМ В. И. Куликов, секретарь парткома льнокомбината им. В. И. Ленина З. П. Волгина и председатель колхоза «XII Октябрь» Герой Социалистического Труда П. А. Малинина73.
XIX съезд партии открылся в Москве в Большом Кремлёвском дворце 5 октября 1952 года. Вопреки традиции, Отчётный доклад ЦК сделал не Сталин, а секретарь ЦК ВКП(б) Г. М. Маленков. Сталин же выступил с небольшим заключительным словом лишь 14 октября, в последний день съезда. И в стране, и в мире это расценили как свидетельство ухудшающего физического состояния вождя. Выступление же с Отчётным докладом Г. М. Маленкова заставило видеть в нём наиболее вероятного преемника Сталина.
Незадолго до открытия съезда газеты опубликовали работу Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Великий гений человечества редко баловал публику научными трудами, и поэтому шум из-за этой небольшой брошюры, пожалуй, превзошёл даже всесоюзную шумиху по поводу вышедшей в 1950 году другой печально знаменитой брошюры «Марксизм и вопросы языкознания». «Экономические проблемы» сразу были объявлены классическим и гениальным трудом, очередным вкладом вождя в сокровищницу марксизма-ленинизма.
7 ноября 1952 года в Костроме состоялась традиционная демонстрация в честь 35-й годовщины Великого Октября. Колонны трудящихся шли перед трибуной на Советской площади, над которой высился исполинский портрет стоящего Сталина в фуражке и шинели с маршальскими звёздами на погонах. Как и всегда, первыми прошли школьники с плакатом «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!». После школьников проехал грузовик, на котором группа артистов областного драмтеатра имени А. Н. Островского представляла финальную сцену из спектакля «Семья»*, посвящённого юности Владимира Ульянова: под красным знаменем, в окружении соратников лысый Ленин (актер Г. И. Карякин) стоял, классическим жестом устремив вперёд правую руку (присутствующие на площади встретили появление вождя Октября аплодисментами). Затем в течение полутора часов шли колонны трудящихся города. Колонны несли бесчисленные портреты Ленина и Сталина, лозунги, призывающие претворить в жизнь исторические решения XIX съезда партии, стенды с рапортами о производственных успехах. Колонна Костромского педагогического института прошла с огромным макетом книги «И. Сталин. Экономические проблемы социализма в СССР». Как и всегда, над площадью раздавались возгласы: «Да здравствует родная Коммунистическая партия! Да здравствует родное Советское правительство! Пусть здравствует и живёт долгие, долгие годы великий Сталин!»74.

* Спектакль «Семья» по пьесе И. Попова являлся трудовым подарком коллектива театра XIX съезду ВКП(б). 

Архив блога