четверг, 10 июля 2014 г.

Пожарная каланча в Костроме

Главное украшение центральной площади города, детище архитектора П. И. Фурсова. Каланча была построена в 1827 году по инициативе губернатора К. И. Баумена.
Было время, когда по галерее на вышке ходил дежурный, наблюдал, не случился ли где пожар.
Вид на пожарную каланчу сквозь фонарь
Дирижабль на площади Революции над каланчой поднимали в пятидесятые годы прошлого века в дни главных советских праздников: День Октябрьской революции  7 ноября, и на Первомайские праздники. На трос,  державший дирижабль, навешивали портреты вождей, лозунги и призывы к ударному труду.

Вид на каланчу с крыльца здания гауптвахты


Вид зимой на каланчу сквозь фонарь

А. Дурилов (Кострома)

вторник, 8 июля 2014 г.

Александр Исаевич Солженицын

Наши  проблемы он принимает душой

В Судиславский район А. И. Солженицын  приехал без  сопровождающих,  лишь с сыном Ермолаем и шофёром областной администрации.
И всё же гость не остался незамеченным. Александра Исаевича встретили глава администрации района  В. Т. Мамонтов и его заместитель  А. М. Субботина. О том, как это произошло, В. Т. Мамонтов рассказывает нашему корреспонденту Н. МАЗИНУ.
— Меня поставили в известность, что район собирается посетить Александр Исаевич, остановится где-то на 25 километре от Костромы, поэтому и решили встретиться с ним на границе района.
Встреча эта состоялась. Он сказал, что 52 года назад он, находясь в Костроме на курсах переподготовки в артиллерийском училище[*], запомнил дорогу, вымощенную булыжником, и деревеньки, которые стояли на левой её стороне, и решил воскресить в памяти эти места.
После знакомства я ему сказал, что булыжная дорога сохранилась только местами, ехать туда далековато, да и деревеньки вряд ли сохранились (названий он не помнит), поэтому предложил съездить на могилу протоиерея Диева в Ильинское.
И мы поехали туда. По дороге встретили стадо коров, и Солженицын удивился, что у них бирки  на ушах.
— Пришлось объяснять, что такое бонитировка скота?
—Да, он интересуется всем. Предложил ему встретиться с людьми, но он не захотел отрывать их от сенокоса.
На могиле, кстати, были цветы, видимо, школьники  ухаживают за ней. Потом посмотрели часовню.
Увидев реку, Александр Исаевич поинтересовался, есть ли на ней мельницы. Сказали, что нет теперь их, но мы помним, когда они стояли на таких речках.
Он всем интересовался. Когда шли по Ильинскому,  объяснял Ермолаю, как сено сушить и метать копны. На краю горохового поля мы втроём много говорили о ходе земельной реформы, о том, как бывшие колхозы и совхозы ведут себя в нынешней ситуации.
— Что его больше всего в ней интересовало? Сбываются ли прогнозы?
— Я ему довольно подробно рассказал, как идут дела в акционерном обществе«Раслово», и он сразу этим заинтересовался, потому что здесь сегодня решаются не только проблемы в сельскохозяйственном производстве, но и во всём укладе новой деревенской жизни. Записывал многое в свой большой блокнот бисерным почерком.
— А ещё о чём говорили?
— Даже о Соловках, где мне тоже пришлось побывать, только в другое время. У нас, кстати, оказался общий знакомый – старый учитель из Вохмы А. П. Борисов. Он меня учил истории, а с Солженицыным и теперь иногда переписывается.
Особо Александра Исаевича интересовало земельное законодательство, каким должен быть Закон о земле, который готовится в Думе. Он высказал мысль, что в Думе (а он намерен там выступить) будет, видимо, говорить о земельных банках, о том, что Закон этот должен удовлетворить всех. Как он нам, живущим здесь, на земле, видится. Мы обстоятельно обговорили  эту тему. Он расспрашивал, конечно, что мы думаем по поводу продажи земли.
— Да ведь он  ещё в своих «посильных соображениях» «Как нам обустроить Россию» этому вопросу уделил, пожалуй, всех больше внимания.
— Да, в каких размерах, как и кому продавать землю? Беспокоится, чтобы её не скупили те, кто не имеет к ней никакого отношения. Пришлось даже подискутировать на эту тему. Я ему говорил, что при пае земли в девять гектаров ничего не выйдет с ведением личного хозяйства, а лишь приведёт к потерям на селе. Он сначала не соглашался, говорил о создании крестьянских хозяйств, но, кажется, согласился, что получится чересполосица, а малая энерговооружённость и плохой сервис не позволят закрепиться как следует на земле, развивать расширенное воспроизводство и нормально жить. Привёл ему пример из жизни нашего фермера Горбунова.
— Валентин Трофимович, А. И. Солженицын всё-таки много лет жил за океаном. Как вам показалось, хорошо и полно он осведомлён о нашей действительности, о том, что происходит у нас, в частности, в деревне?
— На удивление осведомлён. Знает даже, что у нас делается в производстве и реализации продукции животноводства, разницу в ценах закупочных и магазинных. Так что все эти вопросы ему знакомы, он их изучил.
Поражает его глубокий взгляд и мудрость. И в то же время простота. В беседе с ним чувствуешь себя раскованно и легко, хотя я находился, надо думать, в необычайной обстановке, общался с незаурядной личностью. Приятно с таким человеком беседовать.
— А его  сын Ермолай? Как он себя вёл во время беседы, которая длилась больше часа? Не надоело ему?
— Он часто вступал в разговор. Чувствовалось, что очень эрудированный и даже владеет ситуацией, грамотно высказывая свои позиции  видения перемен, происходящих в стране.
А отец, конечно, понимает все наши проблемы и очень больно их переживает. Вели разговор о трезвости и пьянстве, о молодёжи. И всё это ему близко и понятно, ко всему этому, нашему, Александр Исаевич относится с сопереживанием, принимает душой.
Пробыл он в нашем районе, видимо, больше, чем предполагал. Лишь потом спохватился, что его уже ждут в Богоявленском соборе в Костроме. Был очень рад, что встретилась женщина с полными вёдрами воды. Поинтересовался, как жизнь, но это была дачница; она ответила, что всё хорошо, только, мол, картошку залило нынче.
Распрощались тепло. Я пожелал ему здоровья и долгих лет творческой жизни, а он, узнав, что в Судиславле церковь никогда не закрывалась, наказал передать привет священнику. И сожалел, что не может её посетить.
А вообще он живой, энергичный и бодрый человек. Я не уловил в нём старческой усталости, а почувствовал, что за ним стоит какая-то духовная сила, если он, столько пережив на своём веку, не утратил живого, неподдельного интереса к жизни, к людям, к нашей России.
Северная правда. — 1994. — 21 июля. — С. 2.
——————————
[*] А. И. Солженицын учился на курсах при 3-м ЛАУ, а не проходил переподготовку. (Прим. публ.)

«Я приехал из тревоги за то, что здесь происходит…»

Александр Исаевич Солженицын объявился в разнежившейся на солнышке Костроме, как гром среди ясного неба, как снег на голову, как… Одним словом, ей-богу, не ждали. Великий русский писатель, правда, на то и рассчитывал, поскольку задался целью послушать и посмотреть новую Россию не по составленному в «верхах» путеводителю, а по зову, что говорится, души. Поэтому не было «кричали женщины “ура” и в воздух чепчики бросали», не было манифестаций и презентаций, был забредший к нам путник Александр Исаевич Солженицын, немного усталый, но зорко посматривавший по сторонам.
Про то, как группа костромских журналистов прорывалась на двенадцатый этаж гостиницы «Волга», нужно будет написать рассказ специальный. Всё же спасибо коллегам с телевидения «КИТ» — за три минуты до прямого эфира они разрешили-таки нам наблюдать Александра Исаевича «живьём», чем мы незамедлительно и воспользовались. А студия уже заливалась телефонными звонками. Это прознавшие про приезд писателя костромичи подсели к телеэкранам и повели с великим гостем разговор начистоту, о самом-самом…

— В России власть захвачена чиновниками, криминальными структурами. Сейчас для России вы Сергий Радонежский. Каким должен быть Дмитрий Донской?
— Да, я по пути уже несколько раз говорил: у нас нет демократии, ибо народ не управляет своей судьбой. У нас действительно олигархия, в которую вошла большей долей бывшая номенклатура, вошло чиновничество, и многие из них, увы, подкуплены. Криминальные структуры действительно начинают пропитывать эту систему, что исключительно опасно для России. Ну, а каким должен быть Дмитрий Донской? Я думаю, что сейчас не время решать что-либо мечом, надо решать терпением, выдержкой и последовательным демократизмом снизу вверх.
— Не чувствуете ли вы, Александр Исаевич, что в России скоро грянет гражданская война?
— Нет, не чувствую, и слава Богу, что нет.
— Наверняка всех костромичей интересует вопрос: почему вы проехали Свердловск, который теперь называют Екатеринбург, Читу, а остановились в Костроме?
— Всюду и везде невозможно остановиться, семь недель идёт наше путешествие, мы уже устали. А здесь я учился, много очень вынес из пейзажа Костромской области.
— Считаете ли вы себя мессией или пророком новой России, как об этом пишут средства массовой информации?
— Средства массовой информации могут писать всё что угодно, а я считаю себя писателем, который, к сожалению, вынужден, не дождавшись, чтобы мои книги по-настоящему сработали в России, обгоняя свои книги, перейти к общественным выступлениям, чтобы как-то помочь России в тяжёлую минуту.
— Раньше детей воспитывали в духе коммунизма, ещё раньше у них был Бог, а на каких идеалах воспитывать детей сейчас, чтобы они гордились своим настоящим, а не прошлым и будущим?
— В духе коммунизма у нас, знаете, воспитывали так: Павлик Морозов — герой, донёс на отца; отрекись от брата, если брат в чём-то замаран… Сейчас очень много говорят, что у нас была очень высокая коммунистическая мораль — спасибо за такую мораль, спасибо! Раньше воспитывали с Богом, сейчас это сильно упущено, потому что наш народ стал нравственно расслаблен, находится в нравственном разброде, религиозных людей осталось совсем немного, но мы должны тревожиться о наших нуждах нравственных. Да, воспитание детей важно сейчас, важно спасти подростков от растлевающей мерзкой тухлятины, которую им подсовывают, которой их кормят.
— Народ в России сейчас много пьёт, и как вы считаете: можно ли что-нибудь с этим сделать?
— Бедствие наше — пьянство, оно, конечно, преоборимо, но не такими глупыми административными методами, какими действовал Горбачёв, а нравственным самоусовершенствованием нашим и помощью наших ближних. Это ужасный бич, ужасный.
— Ваше отношение к вождю мирового пролетариата Ленину и к Октябрьскому перевороту вообще?
— Я должен сказать так: Октябрьский переворот был обязательным следствием Февральской революции. В моём десятитомном исследовании «Красное колесо» мне удалось с очевидностью показать, что после того, как произошёл Февральский переворот, другого пути, как идти к Октябрьскому перевороту, у нас не было. А вот можно ли было избежать Февральской революции — да, конечно, можно. Но здесь сложилось очень много ошибок и вин разных слоёв нашего народа, включая Великих князей и самого царя.
— Кто, по вашему мнению, может сейчас достойно справиться с обязанностями Президента?
— Я скажу так: я никого из сегодняшних политических деятелей не знаю лично — с ними не встречался и даже не видел по телевизору, потому что я телевизора, собственно говоря, здесь не смотрел, а там — тем более. И я бы затруднился сегодня ответить на этот вопрос, но по духовному потенциалу нашего народа я не сомневаюсь, что у нас много достойных людей для управления, но только вот процесс их прохождения снизу вверх никак не произойдёт.
— О чём вы думали, живя в Америке, что вы думаете сейчас о нашей жизни?
— Когда я жил в Америке, я все восемнадцать лет работал над историей нашей революции. Я просто ничем другим не занимался, я в американской жизни не участвовал. А в последние годы я с тревогой наблюдал, как пошёл выход из коммунизма, пошёл самым неудачным, тяжёлым, болезненным путём. Меня это сильно тревожило, с этой тревогой я и приехал.
— Как вы относитесь к миссионерам, которых сейчас очень много в России, и вообще к американизации общества?
— К американизации нашего общества я отношусь с большой неприязнью, потому что это внешний перехват самого поверхностного, пошлого, в том числе порчи языка. Можно учиться у Запада многому — их деловитости и тому, как они строят своё местное самоуправление, и тому, как оно справляется с местными нуждами, на четыре пятых не завися вообще ни от какого президентства и ни от каких «верхов». Но мы не это хватаем — мы хватаем пошлость, гадкую рекламу, губим свои язык! Что касается миссионеров, что я вам скажу… Россию создало православие, оно имеет перед нами самые великие исторические заслуги, но по нему пришёлся самый жестокий удар большевизма, православие сейчас еле-еле дышит, еле-еле возрождается, а миссионеры бросились к нам, чтобы захватить паству к себе. Юридически они имеют такое право, но исторически, нравственно они не выдерживают соревнования с православием. Просто у них много денег, и этими деньгами они пользуются.
— Собираетесь ли вы вместе с патриархом обратиться с призывом к россиянам покаяться за годы советской тирании?
— С таким призывом, что нужно начинать с раскаянья, я обратился двадцать лет назад в сборнике «Из-под глыб». У меня была статья «Раскаянье и самоограничение как категория национальной жизни»[*]. Я там говорил, что если мы не начнём раскаиваться в том, что мы сотворили, то мы никогда не очистимся, что дерево с дуплом — оно не живёт, оно гниёт. С тех пор я об этом говорю, но, к сожалению, воззывы мои остались совершенно втуне, к ним не прислушались. А раскаиваться есть кому, раскаиваться, собственно говоря, нужно всем, но в разной степени. Палачам и угнетателям — более всего, но никто из них не раскаивается. Нынешним ворам, спекулянтам, которые расторговывают за взятки наши недра — более всего, но никто из них не раскаивается. Наоборот, они с бокалами шампанского пируют перед телекамерами, совершенно теряя всякий разум, не понимая, какую ненависть, блевотину к себе они вызывают. Они радуются своему обогащению… А всем другим людям надо раскаиваться в том, что мы своим бытом помогали держаться у нас жестокому режиму. Каждый в чём-то виновен — что он поддакивал, что он молчал, что он трусил, что он не помогал ближнему… Раскаянье совершенно необходимо, оно у нас не началось, и без него нравственного освобождения не будет.
Почему вы приехали в Россию, Александр Исаевич?
— Я приехал из тревоги за то, что здесь происходит. Я просто считал, что мне, может быть, как-то удастся повлиять советами, поделиться опытом — я ведь всю русскую историю изучал, а особенно с конца девятнадцатого века и до двадцатого. Может быть, мой опыт пригодится.
— Многие из «отъезжантов» говорят, что едут из страны, потому что боятся за будущее своих детей, а вы вот вернулись. Как вы думаете, какое будущее будет у ваших детей, или они будут жить в Америке?
— Биологически это вполне можно понять, а нравственно это не так. Мои дети, несмотря на американскую среду, воспитаны в русском духе, с любовью к России, и постепенно работа их перенесётся в Россию, но это не сразу делается. Сердцем же они все русские.
— А не страшно, Александр Исаевич, ехать в страну, где что ни год, то государственный переворот? Как вы относитесь к событиям октября 1993 года?
— Я в высшей степени ими огорчён. Большая часть прессы дала ложную трактовку, будто бы я в октябрьском интервью российскому телевидению сказал, что я одобряю эти события. Нет. Этого всего два года назад можно было избежать шутя, просто упустили звёздный час, упустили великий момент августа 1991 года. Несколькими бумажками, несколькими подписями можно было очистить путь от коммунизма к свободе. А началось страшное единоборство двух властей, из-за которого Россия стала распадаться. И я сказал в том интервью: выход был закономерен и неизбежен — вот всё, что я сказал.
— А считаете ли вы закономерным распад Советского Союза?
— Да, я считаю распад закономерным. Ленинская политика исключительного давления на славянские народы, особенно на русский, и унижение его духа, его культуры, всех, кто в нём выдаётся, всех, кто в нём сколько-нибудь значит, — она подготовила это всё. И я четыре года назад сказал, что Советский Союз неизбежно распадётся. Так оно и произошло.
— Есть ли организация, которая способствует претворению ваших идей в жизнь?
— Организации такой нет, у нас есть только Русский общественный фонд, созданный на гонорары «Архипелага ГУЛАГ», это четыре пятых всего, что я вообще получил. Русский фонд по мере своих материальных сил помогал детям, семьям заключённых, самим заключённым и бывшим заключённым-старикам, субсидировал издательскую деятельность.
— Не собираетесь ли вы, Александр Исаевич, создать свою партию в России, как-то объединить всех, кто хочет изменить нынешнюю ситуацию?
— Я не собираюсь ни создавать партию, ни вступать в какую-нибудь партию, потому что я считаю: способы организации людей должны быть не партийные, они должны быть территориальные, то есть демократия малых пространств. Они должны быть профессиональные, они должны быть сословные, они должны быть в широком смысле кооперативные, то есть всякое объединение — для какого-то дела, большого или малого, короткого или длинного. И порядочные люди должны бороться за свою жизнь, но это не значит, что кидаться в то, что называется политикой, когда политика превращается в политиканство. Христианство требует от нас не отрекаться от земной жизни — активно участвовать в ней всеми разумными и благородными способами. Но это не значит вести политику, когда политики заняты только коридорными расчётами и как кого свалить. Ведь отвратительно смотреть эти картины — в столице это видишь.
— Как вы относитесь к возрождению монархии в нашей стране?
— Я знаю, что есть об этом некоторые мечтатели, но монархия — это государственный строй, рассчитанный на совершенно особое психологическое состояние народа, которое давно утеряно нами. Как показала Февральская революция, оно было утеряно нами уже к началу двадцатого века. При монархии народ верит, что монарх — это божий помазанник, и у него критических соображений больше не возникает никаких. Это настолько сейчас утеряно, что нам об этом просто не стоит и говорить.
— Как вы относитесь к различным группам, в которые объединяются сегодня российские писатели?
— У России столько сейчас бед, что у меня лично не хватает сердца и головы заняться тем, как писатели разбираются друг с другом. Я уважаю писателей индивидуально, тех, которых люблю за их язык, за их образы.
— Каким вы видите развитие нашего общества, какова судьба России, по-вашему, в будущем?
— Положение наше очень бедственное, положение наше исключительно тяжёлое, но я верю в духовный и нравственный потенциал нашего народа. За эти семь недель я встретил многие десятки людей совершенно мечтательных — и духом, и разумом, и соображениями своими. Только чаще всего они не находят себе приложения, места в этой системе, которая ещё не привлекла народ к самоуправлению. А насчёт будущего… Я предлагаю прочесть в седьмом номере «Нового мира», который скоро появится, мою статью «Русский вопрос к концу двадцатого века». Вообще, у меня три тома публицистики, совершенно неизвестной здесь, у меня так много уже об этом написано, что не стоит поспешными словами заменять уже серьёзно изложенное.
— Как вы относитесь к амнистированным путчистам — Руцкому, Лукьянову и им подобным?
— Повторяю, что я конкретных политиков не берусь судить, я их даже по телевизору никогда не видел. Может быть, когда-нибудь встречусь, когда-нибудь познакомлюсь, а когда — не могу сказать.
— Не беспокоит ли вас засилье южных наций в России?
— Беспокоит. Беспокоит, потому что если, к примеру, Чечня объявляет государственную независимость, то я вообще не понимаю, почему наше правительство просто на брюхе ползёт и уговаривает: пожалуйста, пришлите вашего представителя в Совет Федерации. Я бы сказал так: из всех накроенных по-ленински, по-сталински, по-хрущёвски республик почти все фальшивы, потому что там нет нигде национального большинства. Только три республики с настоящим национальным большинством — это Чечня, Дагестан и Тува. И если они отделились, я их благословляю: ради Бога, пожалуйста, отделяйтесь! А они что делают? Объявили независимость, а наплыв к нам, скажем, чеченов, сами знаете какой, в преступном мире то и дело попадаются чеченские лица и фамилии. И я вообще считаю нашей российской исторической ошибкой, что мы веками, начиная с Бориса Годунова, шли спасать Грузию или Армению. Не надо было спасать, не наше это дело. Не надо было за Кавказский хребет ходить — не было бы кавказской войны. И Среднюю Азию тоже не надо было завоёвывать — просто от их разбойничьих набегов нужно было уберечься.
— Верите ли вы, что Россия будет вместе с Украиной?
— Я думаю, что да. И вот почему. Украина взяла на себя задачу невозможную прежде всего по культуре. Ведь там русских — двадцать один процент, да и вообще, кто считался до сих пор, русский он или украинец? И там шестьдесят три процента людей, которые считают своим родным языком русский. Значит, какую ошибку на сегодняшний день сделала Украина? Она схватила границы, которые Ленин ей подсунул. Нужно же самоограничение, и я желаю расцвета украинской культуре, но в этнических пределах Украины, там, где собственно украинские области. А сейчас — задача непомерная. Шестьдесят три процента населения надо переучить языку, который не имеет пока никакого мирового значения. Эту же культурную задачу за двести лет нельзя решить! Всё это обрекает их на нестойкое существование, и симпатии к объединению славян будут расти. Я всегда настаивал: три славянские республики должны быть вместе, а также Казахстан. Но этого надо достигать мирным путём, мирным объединением, постепенным входом в историю.
…Вот, пожалуй, самые существенные вопросы и ответы них, которые около часа прямого эфира занимали умы костромичей. Остаётся добавить… А что, собственно, остаётся добавить? Главное, что человек, первым во весь рост поднявшийся против ненавистного режима, теперь с нами и среди нас. И отлично, между прочим, в свои семьдесят пять лет выглядит. Но тут уж наше огромное спасибо Политбюро ЦК КПСС и Леониду Ильичу Брежневу лично за то, что своевременно выдворили Солженицына из страны-тюрьмы, чем невольно и сохранили его для сегодняшней похмельной, но вроде как очнувшейся России.
В. РАХМАТОВ.
Северная правда. — 1994. — 20 июля. — С. 2.
——————————
[*] Правильно: «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни». (Прим. публ.)

Архитектура, реставрация — его жизнь

О Леониде Сергеевиче Васильеве

В.Г. Смирнов[*]
В бытность главным архитектором Костромской области мне приходилось часто встречаться с Л.С. Васильевым по разным вопросам.
Общение с ним было самое дружеское, мне он очень нравился как человек. Это был, вообще, подвижник такой, который о себе меньше всего заботился; конечно, о нём должны были заботиться больше в епархии, где он работал. У него было плохо со зрением, потом с сердце начало шалить. И вот так получилось, что не уберегли его…
Я приехал только что после института, и первая встреча у нас получилась несколько необычная — случайная, если можно так сказать. Естественно, собрались коллеги, знакомые, вот тогда я впервые познакомился с Леонидом Сергеевичем, где-то сорок лет назад. А потом связь прервалась и затем возобновилась при переходе моём в органы архитекторы области. Поскольку было очень много вопросов и по гражданским архитектурным памятникам, да и по культовым сооружениям, то приходилось часто обращаться к специалистам реставрационной мастерской, и мне представлялось, что Леонид Сергеевич был наиболее подходящим для этого человеком: очень внимательный, заботливый и очень высокий профессионал. Это был мастер своего дела. Я считаю, что это был единственный человек у нас — и не только в области, может быть (в области-то уж точно), — который прекрасно знал своё дело, которое для него и было жизнью. По-другому он и не мыслил. Его можно было в любое время поднять, послать в любую командировку.
Много встречались мы в командировках в разных районах нашей области, особенно в Галиче. Знал его состояние — уже в более старшем возрасте — и болячки его и невольно задумывался: а как же он всё делает? Поэтому преклонялся перед ним как перед исключительным тружеником.
Наиболее тесные контакты у нас были по Видяеву — по храму, который построили на плавбазе, где стоит наша подводная лодка «Кострома» и другие атомные подводные лодки Северного флота. И вот там наиболее близко пришлось соприкоснуться — в неформальных беседах, потому что жили вместе, в одной гостинице, делали одно дело, и здесь он раскрылся всей душой. Такое доброе отношение, заботливое. Мыслей своих не навязывал, но говорил так убедительно, аргументированно, что и возражений никаких не было.
Впервые мы поехали к подводникам где-то в августе 2000 года — на выбор площадки. Приехали в посёлок Видяево, а до того места, где стоит этот флот, ещё километров десять-пятнадцать. Прибыли на эту базу (бухта — так называемая Ара, это такой фиорд) и стали знакомиться с местностью. Искали такую площадку, к которой можно было бы близко подойти, потому что по габаритам эти суда требуют большой глубины. Выбрали место на мысу, где стоял крест, метров, наверное, около четырёх-пяти высотой, металлический. Этот мыс как-то вдавался в бухту, и подводники говорили: как мы уходим и приходим, первым встречает нас это крест.
Это место мы и выбрали для часовни, и Л.С. Васильев начал проектировать часовню — по просьбе командира нашей подлодки, Владимира Анатольевича Соколова. Областная администрация от экипажа лодки получила письмо, что поскольку земля костромская им помогает, то они просят «для дальнейшей духовности и общения воздвигнуть часовню». Ну, часовню — значит, часовню запроектировали.
А потом произошла трагедия с «Курском» — катастрофа для страны, да и не только для России. И тогда возникла мысль, что нужно строить храм. Поскольку у нас Николай Угодник — это покровитель всех путешествующих, и моряков, в первую очередь, храм был назван Никольским. И Васильев сразу же начал перерабатывать проект.
Конечно, храм должен быть из дерева, и необходимо было его быстро собрать. Поэтому задачи были такие: во-первых, нужное дерево подобрать, потом — срубить сруб, разобрать, погрузить и там, уже на месте, собрать. Этим вопросом сначала занималось СУ-7, но мы скоро поняли, что они не смогут сделать — там не было технологов, мастеров по дереву, и пришлось искать другого исполнителя. Нашли в Макарьеве, там было такое общество ограниченной ответственности «Русские строительные технологии», которое занималось деревянным домостроением и возведением культовых сооружений под Москвой и в наших краях. Сразу договорились: они заготавливают сруб, готовят бригаду и выезжают в Видяево. Мы приехали с Васильевым с проектом храма в ноябре и договорились, что подводники делают фундамент, готовятся, и начало строительства будет где-то в мае 2001 года.
Леонид Сергеевич закончил чертежи. Он очень детально, скурпулёзно относился к этому поручению, считая его главным в то время. Тем более — это было необычно — что храм сооружался на базе подводников и сделать нужно было в краткие сроки. Когда проект был готов, мы приехали на встречу с командиром дивизии, были на нашей подводной лодке «Кострома». На лодке очень тесно, но подводники говорили: по сравнению с дизельными — у нас дворец целый. У командира каюта небольшая — метра два на три. И рядом же главный пульт — центр, где всё руководство лодкой происходит. Встретили нас, конечно, как подводники, моряки встречают, — радушно.
С Леонидом Сергеевичем мы все детали обговорили: как, что, из чего, как лучше, что должны сделать подводники. Он очень внимательно отнёсся к постройке храма (он-то уже знал, как специалист, как лучше подойти к делу) и многое посоветовал. У него каждая деталь была проработана: то ли это был оконный проём, то ли небо внутри; алтарная часть, трапезная — всё у него чётко-чётко, до малейшей подробности было проработано.
Храм деревянный, шатровый. Л.С. Васильев знал великолепно традиции церковного строительства и следовал этим традициям. Он знал пропорции, понимал дерево как материал и с ним он работал просто великолепно.
«Русские технологии» подготовили материал, погрузили на семь КАМАЗов сруб, весь добор, и с мая и до июля храм построили. В июне собрали стены и шатёр, а в июле выполнили отделку. В последнее воскресенье июля, в День военно-морского флота, были закончены все работы.
Леонид Сергеевич очень интересовался ходом строительства. Он уже не выезжал на объект, но мне приходилось бывать там — по поручению администрации, а потом я встречался с Леонидом Сергеевичем. Он спрашивал: всё ли успевают, как врубки делаются, квалифицированные или нет мастера? Я успокаивал: всё хорошо, всё нормально, люди знающие, всё делается точно по проекту, никаких отступлений нет.
Около храма установили гранитный камень, на котором вырезали: «Храм сей сооружён во славу флота Российского руками и на средства жителей земли Костромской». Рядом соорудили звонницу.

Мы встречались и по строительству в Костроме, бывали у нас некоторые конфликты, каждый отстаивал своё мнение. Он был очень объективный, у него было своё видение, свой взгляд на вещи. Он выражал свою точку зрения аргументированно, с глубоким знанием дела, с ним нельзя было не согласиться; он, безусловно, был авторитетен среди архитекторов.
Он видел Кострому гармоничным городом, прекрасно понимал, что прогресс идёт, что город развивается и не будет жить прошлыми категориями, однако необходимо сохранить то, что было создано до нас нашими предками. Он выступал за то, как можно бережнее относиться ко всей застройке и как можно внимательнее к размещению новых объектов: учитывать масштаб, соотношение с окружающей средой. И его понимание наследия очень во многом помогло избежать ошибок. К его мнению очень прислушивались, и он играл большую роль в архитектурной жизни, и не только нашего города, но и всей нашей земли Костромской. Для него Кострома, действительно, стала второй родиной, к которой он прикипел. Он всего себя отдавал, он сгорел здесь.

Это уникальный человек. Архитектура, реставрация — вся его жизнь. Он достаточно скромно, даже аскетично жил, скромно вёл себя, это — я считаю — можно объяснить его интеллигентностью, воспитанием, образованием, которое он получил в Московском архитектурном институте. Он имел богатый творческий опыт. Леонид Сергеевич получил звание Заслуженного работника культуры за мемориал в Шушенском, которым занималось Министерство культуры. Звание Заслуженного архитектора не получил только из-за отсутствия заботы со стороны епархии и Союза архитекторов. Сам он, конечно, не мог пойти и потребовать: «Дайте мне Заслуженного архитектора!» — его скромность везде сказывалась, и в этом тоже.
Он реставрировал и Макарьево-Унженский монастырь, который, как и все церковные строения, был забытым вследствие политики — Церкви не помогать. Леонид Сергеевич всячески способствовал возрождению обители: во-первых, сделал проекты реставрации всех храмовых построек, очень часто он там бывал, изучал и архивные материалы, приходилось очень много и плотно работать, чтобы восстановить монастырь в том виде, в каком он был раньше.
Занимался так же он и Галичем. Мне кажется, что он больше там был, чем в Костроме, в 2000-е гг. Там служит о. Александр Шастин, благочинный этого округа, он очень активный. Он поставил целью восстановить все храмовые постройки в своём районе. С помощью Леонида Сергеевича очень много было сделано и обследований памятников, студенческие отряды из Костромской сельскохозяйственной академии делали обмеры, выявляли интересные памятники, и Леонид Сергеевич здесь был в первых рядах.
Работал он и для заграницы. Я знаю, что у него был храм где-то во Франции, построенный по его проекту.
В учебную, преподавательскую работу он вписался как великолепный консультант; к нему ездили студенты, и он в Караваево, в академию, приезжал, и всегда был готов приехать в любое время, чтобы проконсультировать, помочь. Консультировал и помогал студентам с удовольствием, потому что понимал, что должен отдать свои знания. Не было никогда никаких отговорок; сложности были — транспорта у академии не было, а добраться до Караваева и обратно ему тоже было очень трудно, и к тому же эти поездки — потеря времени, а он время очень ценил. Он обычно замечал скороговорочкой: «Ну, мне надо делать, мне надо идти». Какие-то дела, какие-то вопросы его ждут, и он обещал, он должен сделать. Любая просьба не оставалась невыполненной.
Мы просили: «Леонид Сергеевич, ну возьми какого-нибудь активного помощника» — зрение у него ухудшалось, несколько операций на глаза были неудачные. Придёшь — он работает, склонившись буквально до самой доски, и он сам всё выполнял. Великолепна у него графика, его манера исполнения чертежей, которую он довёл до совершенства; у него почерк — как у специалиста, его сразу отличишь от других. Он всё время писал от руки, каллиграфически, а это говорит о характере человека. Он хотел, чтобы всё было чётко и ясно изложено и абсолютно понятно для исполнителя. Он очень аккуратно всё исполнял, шрифт у него великолепный.
К рабочим, к реставраторам он относился как к своим коллегам. У меня сложилось такое мнение, что он со всеми разговаривал как с людьми, обладающими тем же опытом, что и он. Не выставлял свои знания, а был очень деликатный, очень внимательный человек, с которым было очень приятно общаться. Зная его деликатность, иногда задавали ему, может быть, и не совсем корректные вопросы, на которые он старался обоснованно ответить. Действительно, великолепный человек.
И, конечно, земля наша, епархия и коллеги потеряли очень много оттого, что он ушёл из жизни. Мне кажется — как-то внезапно.
Он всё же какой-то одинокий человек был, ему нужна была поддержка, помощь. Иногда и мы-то не очень внимательны были, как обычно в жизни случается, — тебя захлёстывает какая-то текучка, а когда немножко оглянешься, посмотришь: «Ну почему? Ну почему? Почему ты это не сделал?» А время-то уже ушло. Иногда он звонил: «Ну как?» Думаю, а почему он позвонил? А, чувствуется, ему надо поговорить, излить что-то — ему общения не хватало. Он глубоко одинокий был человек, и это одиночество тоже как-то на него влияло. Трудности у него, безусловно, были. В какой-то степени и его личная жизнь располагала к этому.
Его очень удручало ослабление зрения — приходилось напрягаться. И в то же время чертил такие изящные, тонкие линии, что трудны и зрячему человеку.
А в работе всё забывалось, сглаживалось, и он только работой и жил.
Иногда у нас бывали откровенные разговоры: «А как ты живёшь, а сколько ты получаешь?» Он называл какую-то там незначительную сумму. «А на что же ты живёшь-то?» Действительно, это были мизерные суммы, которые ему платили за работу, но он никогда «не возникал», ничего не говорил по этому поводу.

Я считаю, что это было замечательное время, когда мне пришлось с ним общаться — видеть, знать, беседовать. Он мне очень много дал, во-первых, как человек, который подал тебе пример, обозначил определённые критерии, рамки, из которых ты стараешься не выходить уже. И в части профессии: он очень и очень грамотный был, он знал своё дело до тонкости. Наследие его большое, после себя он много оставил. Где он только ни был, что он только ни делал. Я благодарю судьбу, что с ним познакомился. Какие-то расхождения во взглядах у нас, конечно, были, но не было такой остроты почему-то, не доходило до этого. Наверное, я от него больше взял, чем я ему дал. Мне кажется, он «донор» был для всех. Он всё отдавал: всё, буквально, что имел, — всё отдавал.
В Леониде Сергеевиче была искра Божья. Конечно, многому можно научиться, но мне кажется, человек рождается с этой искрой, не приобретает — приобрести можно всё что угодно, — а вот, что дано, что заложено, оно только развивается; и мне кажется, что вот эта искра Божья в нём и была.
—————————————
[*] Владимир Георгиевич Смирнов (1935—2013) — архитектор. В 1968—2001 гг. — главный архитектор Костромской области; в 2001—2013 гг. профессор кафедры архитектурного проектирования Костромской сельскохозяйственной академии. Почётный строитель России, Почётный архитектор России.

пятница, 4 июля 2014 г.

Костромские архитекторы во Франции


Не вятский резчик Константин Коснырев победил в конкурсе на лучший проект храма для Франции, проводившемся якобы в Костроме, а выдающийся архитектор-реставратор Леонид Сергеевич Васильев – без всякого конкурса – выполнил его проект. Об этом подробнее рассказывается здесь: http://lsv.k156.ru/project-list.pdf (в последнем примечании на последней странице).
Есть ещё и «вятский» фильм, где автором проекта «является» тоже г-н Коснырев.
Не знаю, как К. Косныреву «живётся и можется», а мне за него почему-то стыдно.

Здесь вы можете посмотреть публикацию о костромском мастере подробнее

Архив блога